Дмитрий Касаткин – Сослуживцы (страница 1)

Дмитрий Касаткин

Сослуживцы

СОСЛУЖИВЦЫ

Не сеятель сберет колючий колос сева,

Принявший меч, погибнет от меча,

Кто раз испил хмельной отравы гнева,

Тот станет палачом, иль жертвой палача.

                  М. Волошин.

Память ребенка – это страшная или смешная сказка для взрослого, проступающая сквозь грубый холст его жизненного опыта, как дымчатое сфумато девственных впечатлений. Нам уже не преобразить сбивчивых образов былого юношества, которые с годами становятся лишь более размытыми и диковинными. Но все же что-то остается неизменным.

Рота Леонида была собрана по кусочкам из тех, кто чудом уцелел в сражении: даже после самой кровавой бойни остаются выжившие, которые уже никому не интересны. Одного засыпало землей от взрыва, второго завалило трупами своих товарищей, третьего контузило, и он потерял сознание, четвертый спрятался в выгребной яме и уцелел, пятый был настолько изранен и окровавлен, что его уже не приняли за живого. Когда ночь накрывает истерзанную землю, безжизненное, окутанное черным, въедающимся во тьму дымом, поле начинает шевелиться. Очумевшие воины угрюмо плетутся домой. Одних находят и добивают, другие истекают кровью, так и не успев вернуться к своим, многие путают стороны и приходят напрямик к врагу, где попадают в плен, но есть и те, кто выживает. Родина скупо и равнодушно принимает сыновей, распределяя их по новым подразделениям. Так вышло, что в роте Леонида были сплошь такие солдаты. Вероятно, судьба смилостивилась над ними, и роту оставили вдалеке от активных военных действий. Хотя ни судьбе, ни Богу едва ли удастся услышать голоса вопиющих – сквозь грохот взрывов и стон миллионов.

Шел седьмой день тишины и оцепенелой окопной жизни. Рота понемногу притиралась друг к другу: «Досадно было, боя ждали!» С другой стороны, ощутив повсеместную ледяную смерть и теплое касание чуда, бойцы стали робко надеяться, что могут остаться в живых, и опасались рушить эту хрупкую веру. В одном километре от окопа стоял старый покосившийся коровник, куда попеременно бегали ночевать солдаты. Там было много сена. От деревни не осталось камня на камне, а коровник уничтожить забыли. Устав не рекомендовал ночевать в заброшенных гражданских строениях, но за линией фронта присутствовало твердое ощущение, что за бойцами никто не наблюдает и не стоит у них за спиной, – потому незначительные вольности иногда дозволялись: пятьдесят человек стерегут окоп, а остальные десять ночуют в коровнике. Бывало, кто зароется глубоко-глубоко в сено – так тепло, мягко и будто нет войны. Ночь в коровнике выступала своеобразным поощрением, и каждый солдат терпеливо ждал своей очереди. Проснешься до утренней зари, за пару часов до подъема, когда к твоей лежанке уже со всех сторон подступил холод, а стальные скрепы ворот окутаны инеем, и смотришь сквозь щель в стене, как порывистый ветер гнет молодой, дрожащий всем телом, тополь. Вспомнишь про окоп: как сейчас твои однополчане мерзнут там и кутаются в плащ-палатки, как лежат на промерзшей земле, а ты здесь и еще несколько часов можешь себе позволить ни в чем не отказывать. Ветер жутко завывает, но лишь по верху коровника – нижняя часть предусмотрительно проложена досками или подкопана землей.

На дворе стояла середина осени, когда день еще радует светом и опасливым теплом, а ночи очень холодные и ветреные. В связи с тем, что роту до поры забыли, продовольствие никто не поставлял, и бойцы спасались кто чем может. Повезло, что в одном из разрушенных домов удалось найти подгоревший мешок с мукой, которой питались целых два дня: муку разводили водой, мешали с крапивой и на дырявом ведре пекли лепешки. Но и при минимальном дневном рационе мука быстро закончилась: попробуйте накормить шестьдесят мужиков! Тем более, одной кашей из топора – тут хоть добровольно в бой идти, чтобы добыть себе пропитание. Уже второй день средняя дневная температура не поднималась выше десяти градусов, а ночью стремилась к нулю. Вдалеке, маленькими черными мухами, кружили вражеские истребители, доносились звуки взрывов и виднелось оранжевое зарево пожаров. Но сегодня все было тихо.

Вопреки расхожему мнению, в мужском коллективе слухи распространяются с не меньшей скоростью и интенсивностью, нежели в женском. Не стала исключением и наша рота. В окопах было не до разговоров, а вот теплый коровник располагал к задушевным беседам, развязывая язык не хуже крепкого алкоголя. Не будь описываемый нами персонаж столь словоохотлив и тщеславен – возможно, ничего бы и не произошло. Но даже у самых сокровенных тайн есть одно неотъемлемое свойство: рано или поздно они просятся наружу. Среди сослуживцев стал распространяться привязчивый слух – будто в роте есть два весьма интересных персонажа с богатым и примечательным прошлым. Если история первого едва ли заинтересует читателя, то прошлое второго имеет все основания стать предметом этого рассказа. Впрочем, как выяснится позднее, не только его.

Средь солдат кто-то прознал, что рядом с местом их дислокации находится крупное болото и, в связи с тяжелой продовольственной ситуацией, хорошо бы пойти и наловить там лягушек. Командир долго раздумывать не стал, а сразу выделил для такого ответственного дела шесть человек, во главе группы отправился сам. Оставшимся было строго приказано: при первом же подозрении на приближение вражеских войск зажигать сигнальные шашки и первыми в бой не вступать. Отправились на рассвете, чтобы к обеду вернуться в окопы. Дорога проходила через редкую, изрядно обгоревшую от бомбежек, еловую рощу. Взяв с собой пару дырявых мешков, группа рассчитывала на щедрый улов.

Война не тронула болото, и его лоснящаяся жирной густой зеленью поверхность сохранилась в первозданном виде: гудели сверчки, одиноко журчал скудный ручеек, отчаянно впадающий в квохчущую мглу; на покрытой обильной бахромой мха иве скрипели коростели и, самое главное, отовсюду, словно хрустящий под ногой снег, квакали лягушки. Чтобы ловить их, никакого особого снаряжения не требовалось – достаточно было обладать ловкостью рук и сильно не шуметь. С нескрываемым азартом, бойцы разбрелись по болоту. Всех пойманных лягушек сносили к мешкам. Из полученного улова решили сварить суп. Петр наловил уже больше двадцати лягушек и шел на абсолютный рекорд. Но, пытаясь достать очередную добычу, он не рассчитал рывка и целиком плюхнулся в ледяную воду. Благо, товарищи находились совсем рядом и наскоро вытащили бедолагу – он промок с головы до пят. Оставаться в мокрой одежде на холодном ветру и при температуре воздуха, едва приближающейся к пяти градусам, было чревато; отправляться назад тоже нежелательно: так можно и воспаление легких схлопотать, а больной солдат никому не нужен – мало того, что он и сам небоеспособен, так еще и ставит под угрозу товарищей, которым придется за ним присматривать.

Среди высокой болотной травы, в окружении поваленных и сильно склонившихся к земле деревьев, решили развести костер, отогреть пострадавшего и просушить его вещи. Организовав небольшое костровище из булыжников, бойцы зажгли огонь и щедро набросали в него поломанных веток, прислонив к пламени крупный выворотень, что должно было обеспечить горение на пару часов. Осыпая болото проклятиями, Петр разделся и угрюмо сел у костра греться. Спустя десять минут, к огню подошел командир и расположился на пеньке рядом.

– Давно на фронте?

– Не слишком, я добровольцем пошел. Вообще, меня здесь быть не должно, – Петр закашлялся, – просто так получилось.

– Да никого здесь быть не должно, – Капитан отломил растущий на пне гриб-трутовик и стал вертеть его в руке.

– Жена, дети? – произнося каждое слово, командир будто бы всматривался в солдата.

– И жена, и дети, всё в порядке, – промокшего мужчину била мелкая дрожь.

– А у меня, знаешь ли, так никого и не случилось, – командир сложил руки в замок, – откладывал серьезные отношения на завтра: боялся впускать в свою жизнь гостей – думал обижу чем, подведу. А ныне вот война и «завтра» может не настать, теперь не до этого. Паршивое оправдание не правда ли?

– Ничего, дело наживное, – Петр усердно отжимал белую майку.

– Как тебя угораздило-то в болото свалиться?

– Хотел переплыть к островку посредине болота, – мрачно шутил Петр, – там все лягушки и ютятся.

– Ну, вот еще, – задумчиво отвечал командир, пропустивший фразу солдата мимо ушей.

– Как зовут?

– Петр.

– Откуда родом?

– Екатеринбург, – отвечал солдат, закончив с майкой и просушивая над костром рубаху, нанизанную на ветку.

– Плюшку будешь?

– Откуда это у вас?

– Мне, как командиру, две выдали, а я одну сохранил. Чего я буду шиковать, когда мои солдаты голодают!

Петр протянул руку за плюшкой, но, еще не успев ее коснуться, подозрительно спросил:

– А чего это мне даете? Вон солдат сколько, и не меньше меня голодают.

Пока капитан раздумывал над ответом, Петр поспешно выхватил лепешку и стал жадно жевать, напрягая угловатые скулы. Командир не отводил взор от солдата.

– Говорят, ты и до войны людей убивал?

Петр перестал жевать и подозрительно исподлобья посмотрел на командира.

– Приходилось. Родине помогал, – важно добавил он, – кто же ей еще поможет, как не мы? И воевал, и с белыми боролся.

– А меня бы убил? – неожиданно вырвалось у командира.