Дмитрий Касаткин – Сослуживцы (страница 4)
Петр терпеливо слушал капитана, очевидно, уже решив, что тот выжил из ума. Вещи все не сохли, а ему уж очень не хотелось бегать на сквозящем ветру в мокрой одежде. Пришлось остаться.
– В отличие от Тобольска, условия пребывания в усадьбе были достаточно суровыми: никаких внешних контактов, никакого общения с охраной, запрещалось выходить за пределы забора, прогулки семьи были резко сокращены, охрана демонстративно холодно относилась к узникам. Но пока все происходило довольно мирно и пристойно. Тем более, деревенского мальчишку, которого дядька каждый второй день нещадно воспитывал ремнем и давал подзатыльники за здорово живешь, это совершенно не смущало. Меня посылали по разным мелким поручениям: то воду принести, то самовар заварить, то дров для камина наколоть, то затащить тяжелые мешки с сахаром, – Леонид усмехнулся, – главное весь дом полон здоровых мужиков, а мешки таскать посылают сопляка! Но ничего – мне даже в удовольствие было. Я воображал, что такие крупные дядьки и мешок с сахаром не могут поднять, а я могу и даже, по-ребячески, красовался перед охраной, взваливая ношу на одно плечо.
Расставив охрану на позиции, по коридорам, бормоча себе под нос, прохаживался озабоченный комендант.
– Кроватей категорически не хватает. Не сколачивать же самим! Кому-то придется лечь на полу. Эй ты, – обратился он к худощавому солдату с заячьей губой, – ты же снабженец на заводе? Значит так: сейчас пройдешься по дому и запишешь – чего нам не хватает! А я позже передам информацию Уралсовету.
Весь день прошел в хлопотах, потому вдоволь наевшись каши, которую приготовили солдаты, я спал без задних ног. Утром играли в карты с охраной. Дом уже успел полностью прогреется, и ходить по комнатам можно было без кофты. Мы приехали первыми, позже должны были прибыть остальные члены семьи. Включая охрану, служителей и меня, в доме находилось около двадцати человек, но даже при таком количестве всем нашлось, где поместиться: многокомнатный дом, будто упрямый носорог, упершийся в склон, несколько сараев, беседка и сад. Подойдешь к зданию с одной стороны – будто один этаж, а с другой – целых два. Для одного человека такое жилище слишком одиноко и дорого, потому, вероятно – это был отель или пансионат. Говорили, что мы находимся в бывшем доме зажиточного железнодорожника, но я не верил слухам. Это же сколько надо железных дорог протянуть, чтобы заработать себе на такие хоромы! Комнаты дома просторные, строгие, даже грубые, будто помещения канцелярии с присущей им хладнокровием. Паркетные чистые полы, которые издавали приятный деловитый цокот при соприкосновении с сапогами. Высокие потолки – вдвое выше человеческого роста. Хотелось незаметно подойти и выковырять немного штукатурки из стены, чтобы придать ей жизни. Когда меня вели на чердак, я заметил на втором этаже огромное чудище таксидермии, безмолвным караульным охранявшее покой дома.
– Какой еще таксидермии, капитан? – возмутился Петр.
– Да было там одно чудовище, – Леонид почесал недельную щетину, – поначалу мне казалось, что одно… Стали жить, устраиваться и привыкать. Отголоски минувшей зимы упрямо звучали легким предутренним снегом с дождем, по вечерам свистел неугомонный майский ветер. Редко, наполняя сердце непрошеной тревожностью, звонил телефон. Кроме коменданта трубку брать никому не разрешалось, и если он не успевал вовремя добежать, то оставалось только гадать, что еще нам готовит грядущий день на том конце провода.
За неделю я облазил все дозволенные окрестности особняка. Дядька, предварительно смерив меня строгим взглядом, одолжил шапку с наспех пришитой к ней красной звездой из шерсти. Впрочем, символика мне была совсем не важна – главное, чтобы уши не мерзли. А поводов для холодных ушей было предостаточно: май выдался чрезвычайно негостеприимным. Если дом неплохо отапливался, то на чердаке пар валил изо рта не хуже улицы. Чтобы сберечь малую толику тепла, приходилось баррикадировать себя по кругу хозяйственным инвентарем, испорченной мебелью, прокладывать все это половыми тряпками и ложиться спать не раздеваясь. Солдат, что делил со мной чердачное помещение, был до невозможности молчалив и безынициативен: он смиренно садился на перевязанные бечевкой старые газеты, клал руки на бронещиток пулемета и по несколько часов мог смотреть в окно.
Пулемет на чердаке появился не сразу: через несколько дней после нашего прибытия, ночью во двор въехал крытый грузовик, из которого спешно стали выгружать оружие, бомбы и боеприпасы. Спустя полчаса строгий и представительный дом превратился в настоящий военный склад. И подумать страшно, к чему могли готовиться военные – неужто ко второй революции? Кто теперь и за что воюет – не разобрать. Кто взял поводья этой мятежной и оголтелой упряжи? На улице то и дело истошные крики, по вечерам с площади доносятся похабные песни, издалека звучат хлопки выстрелов и сирены заводов. Мой молчаливый сосед по ночам жалобно выл вполголоса и скреб ногтями дощатый пол, чем очень мешал мне уснуть. За окном ужасная мерзлая слякоть: утром лед, который днем нещадно перемалывается в грязную кашу, а ночью снова застывает. Деревья обессиленно опустили голые ветви к земле и ждут первых отзвуков тепла, что так упорно не наступает. Чтобы не разводить грязь и не нести ее в дом, солдаты набросали на землю многочисленные доски и прыгали по ним, как по мосткам. Впрочем, спустя пару дней, доски глубоко увязали в грунте, не принося должного эффекта, и от этой идеи решили отказаться. Зато кратно возросла работа по чистке сапог, которой занимался я. Комендант выделил для этого дела банку засохшего гуталина, деревянный скребок и замызганную щетку. Для чистки сапог во дворе организовали нехитрую платформу, куда солдаты послушно несли свою обувь. Когда из сапог выстраивалась очередь, я частенько путал – кому какие принадлежат, и нередко получал за это подзатыльники. И это вместо благодарности! Один из солдат и вовсе отказался признавать свои разношенные, худые сапоги и требовал вернуть ему целые, которых у меня, разумеется, не было. Благо комендант увидел, как разозленный мужчина припечатал меня к стене, и, быстро разобравшись в ситуации, отправил его восвояси. Впрочем, несмотря на чистку сапог, от непосредственных обязанностей помощника повара меня никто не освобождал: чистил картошку, носил и нарезал продукты, отрезал головы рыбам, мыл и вытирал посуду после обедни, выносил мусор – в общем, прямых обязанностей хватало. Так набегаешься за весь день из тепла в холод, продрогнешь на ветру, ноги промочишь в талом снегу и с нетерпением ждешь вечера, когда можно будет забраться в свою импровизированную крепость на чердаке, закрыться покрывалом и ловить ускользающее тепло, вспоминая родную деревню.
– Почти как у нас в коровнике, – глубоко зевнул Петр.
– Частенько мыл полы на первом этаже, радовало, что туалеты чистить меня не заставляли, вероятно, смекнув, что помощнику повара иметь дело с нечистотами не самое лучшее занятие. В один из дней к нам на территорию дома вошел священник: на дворе мелкий ледяной дождь, что неприятно колет глаза, и уже привычная грязь. Священник, как брезгливая барышня, поднял полы своего подризника и аккуратно ступал между луж. Служителя церкви провожали до дома двое солдат. Доведя батюшку до порога, его передали двум другим охранникам с чистыми сапогами. Один из встречающих слегка поклонился и сделал еле заметный жест рукой, похожий на крестное знамение. А ведь пройдет еще каких-то десять лет и эти молодцы будут рушить храмы и ставить к стенке прихожан. Но сейчас все еще просто присматривались и пребывали в состоянии отстраненного безразличия. Я креститься не стал, а через несколько минут меня позвали солдаты играть с ними в карты. Так я и встретил девушек. В отличие от нас, их вели всего два охранника, и разглядеть барышень было нетрудно. Несмотря на уличный холод и теплую одежду, они выглядели все также элегантно и держались очень достойно. Меня пробрала дрожь: такие светлые и чистые лица, словно чуждые всей мирской грязи средь пепельно-зеленого сумрака. У некоторых из них на ушах, словно застывшие капли, висели бриллиантовые серьги. Когда бы я еще смог увидеть таких дам? Да никогда! Не глядя в нашу сторону, они прошли вглубь здания: один охранник впереди, другой сзади. Сдающий карты подмигнул мне.
– Зачетные бабенки!
– Меня возмутило такое обращение, но я промолчал и, смотря барышням вослед, думал: а ведь и вправду – это иные люди, чего их все так невзлюбили? Не всем же быть такими пыльными и грязными, как мы. После приезда девушек подвезли оставшиеся вещи семьи: сменную одежду, саквояжи со всякой мелочью, медикаменты, канцелярию, ящик с книгами, иконы, мягкие игрушки и прочий на первый взгляд ненужный, но такой важный сердцу скарб. Часть вещей была заперта в крепкие сундуки, и определить их предназначение не представлялось возможным. В итоге: вещей не так много, и они не такие тяжелые, потому мы с солдатами быстро перетаскали их в дом, один сундук отнесли к сараю. Первое время жили очень даже неплохо: охрана только запрещала выходить за пределы ограждения усадьбы. Но, к счастью, на ее территории располагался неплохой сад, где можно было беспрепятственно гулять. Со мной обращались вполне нормально, я даже завел себе нескольких товарищей среди солдат. Один из них подарил мне боевой патрон на память, учил, как надо чистить и заряжать ружье. Спал я, по-прежнему, на чердаке на старой и потрепанной циновке среди покрытого паутиной хозяйственного инвентаря. Ощущение близости благородных особ приносило особенное замирание сердца: где-то подо мной, на нижнем этаже ложились спать эти прекрасные девушки в белых накрахмаленных сорочках. Вокруг неспокойно, но наш дом полон охраны, и я точно знал, – Леонид опустил голову, – они защитят семью. Когда девушки собирались к обедне, я, выполняя свои нехитрые кухонные обязанности, тайком любовался ими. Не помню в своей жизни, чтобы я когда-то так вглядывался в человеческие лица, пытался рассмотреть каждую ресничку и родинку, каждый незначимый нюанс. Задерживался на кухне до последнего, пока меня насильно не выгоняли. Кормили благородных особ обычной безыскусной едой: каши, картошка, жидкие супы, зачастую черствый хлеб, рыба, реже мясо. Ни о каких десертах, кроме сортовых побитых яблок, не шло и речи. В стране голод – тут не до изысков. Тем не менее солдат и прислугу кормили еще хуже, и семья нередко оставляла часть порций своим охранникам. Подобный жест отнюдь не выглядел, как подачка с барского плеча. Он сближал жильцов на уровне простого человеческого участия, напоминая, что по обе стороны караула остаются живые, уставшие люди. В этом молчаливом обмене было не столько великосветское благодеяние, сколько тихое, почти стыдливое сочувствие к тем, кто волей судьбы оказался их случайным тюремщиком. Тем временем о двухметровые жерди забора нашего убежища нещадно бились волны пенящейся жизни нового времени: по проспектам проносились битком набитые грузовики с солдатами, доносились звуки демонстраций, по улицам толпами проходили встревоженные люди, у Вознесенского храма на скорую руку открыли базар, где продавали картошку, водку и табак. По всему побережью реки, что протекала близко от нас, с утра до ночи сидели рыбаки, крайне часто случались драки – места всем не хватало, кто-то постоянно пытался занять чужой участок, ходили слухи, что городские власти и вовсе начали продавать лучшие рыболовные точки. Каждый день самый молодой из солдат бегал за газетами. Читать умели не все, но те, кто умел, с важным видом делились с остальными животрепещущими новостями. Печатались многочисленные плакаты и брошюры, которые насильно раздавали особо активные граждане. Впрочем, пару раз получив убедительный отказ посредством ружья, направленного в их сторону, активисты стали обходить наш дом стороной. Знало ли население, кто именно содержится здесь, – мне было неизвестно. Дом находился в строгой изоляции, как своеобразная тюрьма, где помимо заключенных, были заперты и надсмотрщики. Охране строго-настрого запрещалось покидать свой пост. На волю выходили только начальство и малочисленные группы, ответственные за обеспечение. Гости допускались в дом исключительно по заранее согласованным спискам. Однако один незнакомый человек с пышными гусарскими усами, все же бывал у нас. Облаченный в темно-синюю рубаху грубого покроя, он грузно зашел во двор. Вначале охрана встрепенулась, но потом, очевидно узнав гостя, покорно расступилась. Усач требовал встречи с узниками, но даже его не удостоили сей привилегии. Он долго разговаривал с начальством. Разговора я не слышал, но меня тогда поразило, что солдаты внимают какому-то штатскому, похожему на простого крестьянина или ямщика. От присутствия этого человека делалось не по себе: говорил он негромко, размеренно, с нескрываемым акцентом на оканье, но по-своему громогласно. В чертах гостя сквозила какая-то незыблемая уверенность и покой. Последнее, что я смог расслышать от незнакомца, когда он уже стоял у ворот дома, – это слова, которые показались мне необычными: