Дмитрий Карпин – Зов предков (страница 30)

— Поверить не могу, он был здесь, и я был полностью в его власти! Отчего же он не воспользовался этим, мой верный наставник?

— Если бы я знал ответ на этот вопрос, то ответил бы тебе, мой хан, — произнес старый монгол и слегка улыбнулся. — Но я спал, как и все остальные Айеши, под действием зелья Тенгри… Но думаю, что это добрый знак!

— Добрый? — удивился хан, отчего тонкие линии зрачков слегка расширились.

— Именно, — кивнул Джау Кан. — Это знак, что Духи защищают тебя, мой повелитель! Это знак, что они жаждут Дикой Охоты, чтобы посмотреть на то, как мы загоним нашего доброго Уруса, после чего твой ятаган навеке прервет его жизненный путь!

Шинь Си Ди зло ухмыльнулся, после чего взял с пьедестала черный шлем и, одев его на голову, вновь повернулся к Джау Кану и приближенным:

— Так начнется же Дикая Охота! — молвил он и опустил забрало вороненого шлема, так сильно напоминающего морду ощетинившейся наги.

Владимир Волков в полном одиночестве брел по заснеженному сибирскому лесу. Иногда он переходил на бег, но лишь ненадолго. Идти на своих двоих по белому покрывалу, укутавшему землю, было делом не легким, а бежать оказалось делом куда более сложным. Тяжелые сапоги глубоко проваливались в сугробы, ноги вязли в ледяной крупе и быстро уставали. Казалось, будто сама природа ополчилась против беглого раба Айеши, не давая ему уйти далеко. Даже воздух не проявлял милости: при беге дыхание Владимира быстро сбивалось, отчему ему приходилось глубоко дышать и при каждом вздохе безжалостный морозный воздух впивался в горло миллионами невидимых игл. Но так он хотя бы не чувствовал холода, что подступал каждый раз, когда человек замедлял бег. Поэтому, приходя в себя и восстанавливая дыхание, Волков вновь принимался бежать, бежать, проваливаясь в снег, бежать из последних сил, бежать, только бы погоня не настигла его.

А погоня уже шла по следу, и Владимир знал это. Он чувствовал это, как дикий зверь чувствует, что по его следу идут охотники, он чуял их, как волк чует собак, преследующих его.

Сколько же времени он выиграл? Владимир не знал этого, он мог лишь догадываться. Наверняка, зелье старого татарского шамана со странным именем Тенгри погрузило в сон племя змееглазых лишь до утра. И, конечно же, пробудившись и поняв, что произошло, Шинь Си Ди тут же организовал погоню, которая сейчас неуклонно движется по его следу. Кони Айеши быстры и выносливы, а монголы знают эти леса, как свои пять пальцев, как и обходные тропы, по которым можно скакать, щадя лошадей и не проваливаясь глубоко в снег. Как раз таких троп Волков и не знал, и потому он гнал жеребца без жалости и загнал его насмерть. И это была ошибка — огромная ошибка, которая теперь может стоить всего! Выигранное у преследователей время утрачено безвозвратно, конники в любом случае догонят пешего беглеца.

«Тут и к гадалке не ходи», — мысленно фыркнул Владимир, но, не смотря на эти пессимистические мысли, даже и не подумал сбавлять ход. Уже изрядно уставшие ноги так и продолжали движение, проваливаясь в снег и с силой поднимаясь лишь для того, чтобы сделать шаг — маленький шаг, не дающий предательским мыслям взять над собой верх, маленький шаг, разжигающий искру надежды. А Надежда это то, что покидает нас лишь в самый последний миг жизни, когда душа уже начинает отходить от тела, и сердце перестает биться. И даже в этот миг Надежда покидает нас самой последней. Так заведено природой или богами — Волков не знал кем точно, но понимал, что «Надежда до последнего» — это древний инстинкт, из-за которого все живое еще не превратилось в тлен. И именно поэтому — сдаваться еще рано! «В крайнем случае, я всегда смогу принять свой последний бой! — вспомнив о сапфировой шпаге за спиной, пообещал Владимир. — И в этом бою я сделаю все возможное, чтобы умереть достойно, а не попасть в плен! Умереть с клинком в руке, один на один против своры гончих псов, как и подобает настоящему волку!.. Умереть именно так, как когда-то умер и Мартин!.. Красивая и самая достойная для мужчины смерть, так он всегда говорил…» Но умирать все-таки не хотелось.

Ноги сами собой остановились, а глаза поднялись к небу, к темнеющему небу, поскольку зимой в Сибири день был короток. В воздухе кружились снежинки, они медленно парили, вальсируя в волшебном завораживающем танце, несколько из них коснулись лица Владимира и тут же, ощутив тепло человеческой кожи, растаяли, оставив после себя лишь холодные слезы небес. Но Волков не обратил на это внимания, его глаза были широко раскрыты и смотрели туда, куда с начала времен тянет всех существ человеческой расы — они смотрели за облака. «Есть ли там кто-то или что-то, что слышит нас и правит нашей жизнью? — подумалось молодому дворянину. — Могут ли умершие внемлить нам?..» Но ни снег, падающий с небес, ни холодный сибирский ветер, что задул в этот миг сильнее, не несли с собой разгадки этой тайны. «Возможно, я скоро и сам узнаю ответ на этот вопрос, если Айеши нагонят меня, и я приму от них смерть, — вздохнул Владимир и ощутил, как не щадящий никого зимний ветер вдруг стихает. — А возможно… кто знает… может мне и удастся еще выбраться живым из этой передряги, если мне повезет, и я доберусь до русских поселений». — Подсказала «последняя Надежда», что не покидает нас до конца.

Волков усмехнулся внезапному душевному приливу сил и вновь зашагал вперед. Возможно, что спасительное русское поселение было уже близко, возможно, оно ждало его за теми высокими соснами, чьи макушки раскачивались от порывов ветра. Так что, отчаиваться не стоит, в крайнем случае, он всегда сможет умереть достойно, приняв свой последний бой.

Но не за ближайшими заснеженными соснами, и даже не за следующими, спасительного русского поселения не обнаружилось, лишь один монотонный лес и белое безмолвие. Стволы деревьев, вырывающиеся из глубокого снега, никуда не делись, иногда их становилось меньше, и перед Владимиром открывались просторные поляны: белые и гладкие от чистого не тронутого снега, а иногда, напротив, сосны увеличивались числом, словно стараясь преградить дорогу сбежавшему рабу племени Айеши. Эти деревья, будто исполинские стражи леса, гордо возвышались над маленьким человечком, с трудом пробирающимся меж ними, большую часть времени они молчали, но иногда начинали перешептываться, когда в их кронах завывал ветер. И в такие минуты Владимиру казалось, что он не один в этом лесу, и будто кто-то следит за ним, и этот кто-то не человек, нет, он даже не живое существо, он — это сам лес — сибирская Тайга, которая своими бесплотными глазами наблюдает за ним и испытывает, забавляясь над живым существом, забредшим так глубоко в ее чащу.

Тайга испытывала незваного гостя, она не щадила его, посылая на долю бедолаги все новые и новые испытания. Вначале были непроходимые сугробы, затем, по мере того, как день начал клониться к вечеру, задул холодный ветер, опустились сумерки, и, наконец, напоследок темнеющее небо разродилось снежными хлопьями. От их обилия все вокруг заволокло белой пеленой. Снежинки, словно мухи, полетели в лицо, облепляя его; несколько самых хитрых, пробрались за шиворот и, растаяв там, оставили после себя мерзкие холодные подтеки. Но самыми коварными оказались те, что попали в глаза, будто маленькие ледяные стрелы они нанесли свои удары, отчего Владимир с болью зажмурился и опустил очи вниз. Замедлив ход, он продолжил идти вперед, почти наощупь пробираясь по лесу, но тут же впереди его встретила высокая сосна, она ударила его грудью, а коварный сугроб подставил подножку, и молодой дворянин упал.

Идти дальше в этом белом, заволакивающем все вокруг, потоке серебристых хлопьев оказалось выше его сил. Волков с трудом поднялся и, нащупав коварную сосну, ударившую его в грудь, прислонился к ней спиной, после чего вновь осел и закрыл лицо руками. «Последняя Надежда» больше не казалась ему такой одухотворяющей, она таяла на глазах, словно пушистые снежинки, падающие на теплую человеческую кожу. Впрочем, и кожа эта уже не была такой теплой, а быстро начинала мерзнуть, отдавая жар и краснея на морозе.

«Если метель затянется, то я просто окоченею здесь… — с трудом размыкая глаза, подумал Владимир. — Боже, какой глупый конец, после всего пережитого, просто замерзнуть в лесу…»

…Усталость быстро накатывала, глаза сами по себе смыкались, холод медленно делал дело, погружая молодого дворянина в сон под завывания озорника ветра.

«Нужно развести костер, чтобы не замерзнуть окончательно», — пришла поспешная мысль, но осуществить ее было поистине невозможно, поскольку ни хвороста, ни даже сухих веток в этой белой, затянувшей все вокруг, пелене найти оказалось бы не под силу даже опытному следопыту.

Владимир вздохнул, сил бороться уже не осталось, уж очень много он потратил их за этот мучительно долгий день, и теперь организм требовал восстановления. А ветер вокруг все завывал и завывал, тихо убаюкивая маленького одинокого человечка, словно муха попавшего в шелковую паутину. И вот глаза Волкова окончательно закрылись, и его разумом овладел Морфей.

Но погрузиться в долгий и безмятежный сон не удалось, лишь легкая дремота охватила Владимира, но сознание, поддетое инстинктом самосохранения, оставалось на чеку. Через полуопущенные веки и нежные объятья бога сновидений Волков все же осознавал, где находится и видел белые, пушистые снежинки, заволакивающие все вокруг, и ощущал опасный мороз, пробирающийся к сердцу, который, впрочем, уже не казался таким уж и обжигающе холодным. Но сил, чтобы сопротивляется, подняться в один миг и стряхнуть с себя пелену дремы у молодого дворянина уже не осталось — часть мозга дремала, а часть была начеку. И возможно, та часть разума, что обнял Морфей, начала шутить со своим хозяином злую шутку…