Дмитрий Карпин – Тайна Черной пирамиды (страница 33)

Но вот и этот последний свободный день закончился. За ним пришла очередная мучительная для Волкова ночь, полная беспокойства и тревожных дум, поскольку он так и не смог привыкнуть ко сну на жестких и неудобных деревянных нарах в тесном и душном бараке, заполненном вечно кашляющими, сопящими, переговаривающимися и храпящими по ночам каторжниками. Вдобавок ко всему, ночью под все эти мерзкие и отвратительные звуки к Владимиру возвращались мучительные мысли, которые днем в веселой компании испанца ненадолго отступали или не тревожили столь сильно. Ночью же оказалось совсем худо, и буравящие мозг думы возвращались. Владимир опять, в который уже раз, вспоминал Аню и Павла и искренне сожалел, что поддался искушению и встал между ними. Он корил себя за это, за смерть друга и за то, что, как он считал, Аня теперь по его вине обречена быть несчастной или того хуже — достаться подлому и коварному графу Рябову. Боже, как Волков ненавидел его теперь, страстно мечтая лишь добраться до его шеи и сжать на ней руки мертвой хваткой, поскольку иной смерти граф, по его мнению, не заслуживал. А когда, наконец, приходил сон, перед Владимиром представала старая церковь и лесное кладбище, где они вдвоем с Павлом стояли друг против друга с взведенными пистолетами. А потом выстрел… и окровавленное тело друга у своих ног… и самодовольный и омерзительный смех графа Рябова позади…

— Подъем, ублюдки, что разлеглись-то, как медведи в берлоге! — откуда-то сверху раздался протяжный крик.

Владимир разомкнул слипшиеся ото сна веки и, не сразу осознав, где он, начал осматриваться. Через мгновение пришло и понимание: старая церковь и покосившиеся кресты на лесном кладбище растворились, умерший друг исчез, да и никакого зло хохочущего Рябова тоже уже не было. Зато вместо графа над лежащим на нарах Волковым возвышался не менее противный, хотя и не столь коварный и пока не вызывающий лютого чувства ненависти, унтер-офицер Малинин.

— Чего разлегся-то, ваше благородие? — лукаво усмехнулся унтер-офицер, глядя на Владимира сверху вниз. — Работа ждет, так что вставай, я тебе даже помогу немного. — С этими словами Малинин вылил на Волкова кружку холодной воды, а затем громко и противно расхохотался.

Закипая от гнева, Владимир соскочил с нар и с ненавистью уставился на унтер-офицера.

— Что вылупился-то? — ничуть не смутившись и продолжая смеяться, произнес Малинин. — Считай, умыться я тебе уже помог, так что одевайся поживее, на сегодня я для тебя кое-что особенное приготовил. — И развернувшись, он пошел дальше по бараку расталкивать, еще не успевших подняться узников.

А Владимир так и остался стоять на месте, гневно буравя спину утер-офицера взглядом и осознавая, что его он уже начинает ненавидеть почти так же, как и графа Рябова. Хотя он тут же поправил себя, ощутив, что сравнивать ненависть к человеку, загубившему всю его жизнь с ненавистью к служивому, просто пытающемуся ее портить, никак не равноценно.

— Да уж, — хмыкнул Мартин, восседавший рядом на нарах. — Сегодня он сама любезность. Интересно, и чего это он такого особенного для тебя заготовил?

— Мне плевать на это, — честно признался Владимир. — Небось, какую-нибудь мерзкую работенку.

— Держу пари, именно так, — согласился испанец. — Так или иначе, но мы это скоро узнаем.

Волков лишь равнодушно фыркнул и, проталкиваясь между другими каторжниками, побрел к ведрам с водой для того, чтобы нормально умыться.

После того, как все арестанты окончательно пробудились, умылись и собрались, они, как всегда, направились на кухню. Для Владимира и Мартина завтрак оказался вполне ничего, поскольку теперь у них имелся собственный кашевар. Они доели вчерашнюю жареную свинину с отварной картошкой, а потом запили все это горячим чаем. Когда и другие каторжники закончили трапезу, народ потянулся на улицу на поверку.

Все заключенные острога из обоих бараков выстроились на площади перед солдатскими казармами. На улице сегодня стоял лютый холод, еще более суровый, чем во все прошлые дни, проведенные друзьями в Сибири. Снег хрустел под ногами. Ветер гулял от одной стенки забора до другой, разнося белую снежную крупу и с шумом проносясь между казармами. Чувство тепла, остававшееся в желудке после завтрака, быстро улетучивалось, уступая место морозу, пока еще только медленно начинающему пощипывать заключенных, но грозящему в ближайшее время проникнуть еще глубже: под шапки, штаны, сапоги и полушубки, а там впиться ледяными иглами прямо в кожу и продрать до костей.

— Жуть, как холодно! — пробурчал Мартин, переминаясь с ноги на ногу.

— Крепись, — хмыкнул Владимир. — Чувствую, что этот изверг сегодня нас целый день на этом холоде заставит работать.

— Этого я и боюсь, — признался испанец. — Тебе-то еще может быть и ничего, ты привыкший к снежным зимам, когда мороз скрипит, и зуб на зуб не попадает, а я-то вырос в тех краях, где даже зимой отродясь снега не видывали. Бу-у! — Мартина аж передернуло. — Просто жуть какая-то! И долго нас еще держать тут будут?

Но унтер-офицер Малинин, будто специально испытывая заключенных на морозоустойчивость, отчего-то медлил с началом поверки, стоя в стороне в теплой шинели с задранным до ушей воротом и о чем-то беседуя с солдатами. Возможно, это могло продолжаться еще долго, но видно не один Мартин зяб на холоде, поскольку из рядов каторжников зазвучали недовольные возгласы. Первым, кто начал поднимать шум, как заметил Волков, оказался плененный атаман разбойничьей шайки Ванька Мороз:

— Начальник, ну и долго мы тут мерзнуть будем? Чай не май месяц!

Тут же его слова подхватили и другие арестанты, и весь строй недовольно зашумел.

— Тихо вы, тихо! — подняв руки вверх и стараясь успокоить толпу, закричал унтер-офицер.

Но толпа и не желала успокаиваться, она продолжала гудеть и вопрошать, до тех самых пор, пока разгоряченный Малинин не выхватил у одного из солдат ружье и не выстрелил в воздух. После этого толпа сразу же присмирела.

— А ну цыц, собаки! — вновь закричал Малинин, возвращая ружье солдатам. — Сейчас начнем.

И в самом деле, он начал. Начал с поверки заключенных, называя их фамилии по списку и, проверяя все ли на месте, между делом, иногда, успевая отвесить какую-нибудь злую шутку и назначить каторжнику работу. Когда список, наконец, дошел до Мартина, унтер-офицер специально коверкая его фамилию, произнес:

— Давилья!

Мартин недовольно отозвался.

— Давилья, ты с бригадой других каторжников отправляешься на реку, разбирать замершую во льду баржу.

— Как на реку?! — выпучив глаза, возмущенно закричал Мартин. — Помилуйте, там же лютый холод?!

— Во-первых, ты сюда не в Кисловодск на воды отдыхать приехал! — зарычал Малинин. — А прибыл отбывать повинность перед государем и нашей империей, поэтому будь любезен получай наказание! А во-вторых, не знаю, как там у вас, в вашей богом забытой Испании, но у нас, если тебе отдали приказ, то повинуйся, а иначе я с тебя шкуру живьем спущу, чертов басурманин! Ты меня понял?

Мартин опустил голову и пробурчал что-то нечленораздельное на родном языке, но это явно не удовлетворило унтер-офицера поскольку он закричал вновь:

— Так! Я все еще не слышу ответа?!

— Да, понял, понял, господин начальник, — повысив голос, произнес Мартин.

— Так-то лучше, — явно довольный собой, улыбнулся Малинин. — И впредь, смотри мне, чтобы без прекословия!

На это испанец ничего не стал отвечать, а лишь так и продолжил: тихо на родном языке отпускать проклятия в сторону унтер-офицера, вспоминая всех его предков до седьмого колена.

— Теперь, что касается твоего друга, — продолжил Малинин. — Волков!

— Здесь я! — отозвался Владимир, уже предчувствуя, что его работа будет не менее мучительной, чем у друга.

— Как я уже говорил, для тебя у меня есть особая работенка, — усмехнулся Малинин.

Владимир скорчил рожу, ожидая приговора. Он-то думал, что хуже работы на улице в этот холодный зимний день и придумать нельзя, а нет, этот чертов унтер-офицер нашел для него что-то еще более суровое.

— Волков, ты отправляешься в кузницу! — меж тем продолжил Малинин. — Кузьмичу нужен новый помощник! Старого он совсем загонял. Тебе все ясно, Волков?

— Яснее некуда! — отозвался Владимир, и унтер-офицер переключился на следующего каторжника.

А молодой дворянин с облегчением вздохнул. Странно, но он думал, что работа для него окажется куда тяжелее, чем для Мартина, а тут, пусть хоть и тяжелая — помогать в кузнице, а зато в тепле. Как раз таки эту самую мысль и поспешил высказать ошеломленный испанец:

— Что за… mierda[25]! Почему это тебя в тепло, а меня на холод собачий?

— Наверное, как ты сам сказал, потому что ты вырос в местах, не знающих снега, и для тебя работа на улице является куда более суровым наказанием, чем для меня, — предположил Владимир.

— Не смешно, — буркнул Мартин. — Считай, тебе повезло! Я буду там за забором, как бездомный perro подыхать от холода, пока ты будешь сидеть в тепле и греть свою задницу у раскаленной докрасна печи! Santa María[26], почему так не справедлив этот мир?

— На твоем месте, испанец, я бы не был столь недоволен, — неожиданно сказал один из каторжников, стоящих рядом, уже почти старик с седыми волосами и такой же седой бородой в виде лопаты. Со странным видом он посмотрел на Мартина и продолжил: