Дмитрий Карпин – Тайна Черной пирамиды (страница 27)

— И почему не вернулся домой? — спросил Владимир.

— Некуда было возвращаться.

— Но ведь хороший кузнец никогда без работы не останется?! — сказал Мартин.

Кузьмич посмотрел на него внимательно, помолчал немного, а потом ответил:

— Привык я к острогу, наверное. — Затем он опять замолк, о чем-то задумался и наконец, молвил, — Ладно, с тобой я тоже закончил. Ступайте с Богом, некогда мне тут лясы точить.

— Как знаешь, — вставая и разглядывая оковы на ногах, произнес Мартин. — Думаю, еще свидимся.

Кузьмич лишь кивнул, давая понять, что разговор окончен, и друзья поспешили покинуть кузницу.

На улице их ожидал унтер-офицер Малинин с другими арестантами.

— Ну что, как новые оковы? — усмехнулся унтер-офицер. — Не жмут?

— В самый раз, — отозвался Мартин.

— А ты у нас весельчак, значит, — фыркнул унтер-офицер. — Ну, ничего, каналья, каторга всех меняет.

В глазах Мартина блеснул опасный огонек, но испанец все же совладал с собой и счел за лучшее промолчать. Впрочем, этот опасный блеск остался незамеченным для Малинина и он произнес:

— Ладно, теперь ждите пока перекуют остальных.

Владимир с Мартином отошли в сторону, а унтер-офицер принялся распоряжаться, отправляя в кузницу новую пару.

Спустя полчаса все остальные арестанты были перекованы, и Малинин повел их дальше, указывая на строения острога и сухо знакомя новых его обитателей с местным бытом, не забывая постоянно добавлять: собаки, сволочи и канальи.

Следующей остановкой арестантов оказалась кухня. Каторжников завели в большое помещение с грязными деревянными столами, многие из которых уже были заняты местными обитателями. Старые каторжники косыми взглядами встретили вновь прибывших. Волкова поразил их усталый, замученный внешний вид. Со злыми, мрачными лицами они принялись разглядывать вошедших, но те старались сохранять полное хладнокровие. Получив по миске щей и по ломтю хлеба, заключенные уселись за столы и принялись есть. Мартин отхлебнул ложкой щи и тут же выругался на своем родном языке:

— Фу, хуже помоев! И как это только можно есть?!

— А ты бы сначала посмотрел на то, что нам дали, — произнес Владимир, непродолжительное время, поковырявшись ложкой в супе, после чего извлек на поверхность что-то маленькое, рыжее и с шевелящимися усиками.

— Фу, таракан! — выплюнув изо рта то, что в нем уже было, прокричал испанец. — Эка мерзость!

Волков лишь хмыкнул, продолжая угрюмо размешивать щи и разглядывая их содержимое, никакого желания есть эту гадость у него не было.

Неожиданно за их столик подсел невысокий, худощавый каторжник средних лет. Он улыбнулся широкой улыбкой, полной гнилых зубов, и молвил:

— Приветствую товарищей по несчастью.

Волков смерил его равнодушным взглядом, а Мартин недовольно произнес:

— Ну, здорово, коль не шутишь.

— Я вижу, вам не нравится местная пища?! — почесывая подбородок, сказал каторжник.

— Не нравится?! — усмехнулся Мартин. — Это еще мягко сказано! Я вообще не понимаю, как эти помои, сдобренные тараканами, можно есть?!

— А многие их и не едят, — заговорщицки, подмигнул каторжник.

— А чем же они тогда питаются? — спросил Владимир.

— У кого деньги водятся, те себе и кашевара нанять могут копеек за тридцать в месяц, коль захотите питаться особо и провиант себе покупать, это можно устроить.

— А тебе-то, какой в этом прок? — недоверчиво спросил Мартин.

— Я тут человек особый: многое могу достать, многое могу устроить, многих знаю, связи полезные имею, так что за особую компенсацию можете на меня рассчитывать, — гордо задрав подбородок, произнес мужичок. — Ну, так что, есть у вас деньги?

— Может и есть, может и нету, кто нас знает, — лукаво улыбнулся Мартин.

— У таких, как вы, всегда деньги водятся, — заметил мужичок.

И это было действительно так, поскольку деньги у Владимира с Мартином и вправду имелись. Перед самой отправкой в Сибирь верный и преданный Игнат все-таки добился, чтобы его пустили попрощаться с барином, и на этой встрече он отдал Волкову кошелек, полный монет. Владимир помнил, как бедняга крепостной, воспитывающий его с самого раннего детства, плакал и причитал, виня во всех горестях испанца, хотя это было отнюдь не так. Волков пытался успокоить Игната, но это ему не удалось. Крепостной отдал деньги и пообещал, что он каждый день будет молиться за своего непутевого барина, а потом пришли стражники и увели бедного, заплаканного Игната.

— А ты вправду все что угодно достать можешь? — тем временем спросил Мартин у каторжника.

— Ну, не все конечно, все только господь Бог может, но многое. Чего твоей басурманской душеньке угодно?

— Во-первых, — с яростью ударив кулаком по столу, зарычал Мартин, — чтобы ты не смел меня больше так называть! Я — чистокровный испанец, уроженец Арагона, и звать меня Мартин де Вилья, запомни это имя, грязный perro[21]!

— Ну, ладно, ладно, испанец так испанец, — примирительно поднял руки мужичок. — Что ж ты сразу закипятился-то, словно чайник на печи. И не надо переходить на свой язык, я все равно на нем ни черта не разумею. Кстати, запомни тогда и мое имя. Яшка я! Меня тут все знают. Ты лучше скажи, что тебя интересует?

Примирительный Яшкин тон, судя по всему, успокоил Мартина и он спросил:

— Вино достать можешь?

На Яшкином лице тут же просияла улыбка и он, расхохотавшись, даже хлопнул Мартина по плечу, тот правда с брезгливым видом отнесся к этому похлопыванию, на что последний даже не обратил внимания или просто сделал вид, что не обратил.

— А ты мне нравишься испанский брат, — весело сказал Яшка. — Несколько часов, как в остроге, а уже о вине заботишься.

— Ты мне зубы то не заговаривай! Скажи лучше, можешь или нет?

— И вино могу и даже девок могу достать, — заговорщицки подмигнул Яшка. — До девок-то, поди, вы испанцы охотники?! Да и твоему молодому другу это забава поди тоже по душе?! Дело то молодое!

— Даже девок, говоришь? — удивился Мартин. — Это как?

— Ну, иногда крутятся возле острога местные, что монету таким трудом зарабатывают.

— А солдаты?

— А с солдатами всегда можно договориться. Они ведь тоже люди и деньги любят.

— Ясно, — хмыкнул Мартин. — Ну, а с вином то как?

— Это к целовальникам надо.

— Кто такие?

— Те, кто вино проносят, — сказал Яшка и обернулся, головой кивая за столик, стоящий возле стены, за которым сидела группа каторжников. — Вон видишь. Это Ванька Мороз со своею свитою.

Мартин и Владимир посмотрели за указанный стол, во главе которого сидел бритый наголо мужик с хитрой улыбкой и шрамом во все лицо, проходящим через левый глаз.

— На воле он знатным разбойником был, атаманом! — продолжил Яшка. — Не один десяток жизней загубил душегубец. А здесь в остроге контрабандой стал заниматься, несколько целовальников на него работают. Они вино в острог проносят. Скверное я скажу вам вино конечно, дешевое, кислое, водой не на раз разбавленное, но другого у нас нема.

— И как же они это делают? — спросил Мартин.

— В коровьих кишках!

— Это как это? — удивился Владимир.

— Эх, деревня, — усмехнулся Яшка.

— Вообще-то, я потомственный дворянин! — возмутился Волков и возможно громче, чем следовало, поскольку люди за соседними столиками сразу принялись на него коситься.

— Тише ты! — цыкнул на Владимира Яшка. — Это я и так вижу, что не из простых, но я бы на твоем месте помалкивал об этом до поры до времени. Здесь вашего брата не шибко-то любят. Хотя это и так все узнают, здесь, брат, утаить что-то сложно. Но я бы все равно пока молчал, любят здесь над дворянами потешаться, ведь там ты для них кто? Барин! А здесь такой же простой каторжник, как и они! Но там ты ими командовал, а здесь они отыграться вправе.

— Нет у них никакого на это права! — возмутился Волков.

— Есть, — возразил Яшка. — Право сильного! А больше им и не надо! Зажмут, отдубасят, маму родную забудешь, как звали!

— Ну, это мы еще посмотрим, — пообещал Мартин.

— Кто знает, — не стал спорить Яшка, искоса поглядывая на здоровые кулаки испанца. — Но по первой оно всегда так бывает. Потом, если ты человек духом крепкий, то тебя и зауважают, но относиться к тебе, как к своему, никогда не станут, поскольку не их ты поля ягода, а дворянин. Здесь ты им ровня, а как выйдешь за забор, так снова дворянином станешь. Вот они и будут тебя бить, так сказать, заранее.

— Ты так говоришь, будто сам не из простых, — заметил Владимир.