Дмитрий Гудаков – Между строк (страница 1)

Дмитрий Гудаков

Между строк

Глава 1.

Обычный день

Утро началось задолго до того, как Максим открыл глаза. Сначала пришёл свет — серый, ровный, будто его налили в комнату из ведра. Потом — звук машины, медленно ехавшей по двору. Затем тишина, которая в этом доме была громче всего остального. Он лежал и считал, сколько ещё может не вставать. Получалось — много. Никто не ждал его сегодня. Никто, по правде говоря, не ждал его и вчера. Он встал.

Чайник был старый, ещё бабушкин, с эмалью, отбитой у самого носика. Максим купил себе новый, электрический, два года назад, — чайник простоял на полке месяц и был отдан соседке. Этот свистел перед тем, как закипеть, — коротко, обиженно, как будто ему было неловко привлекать к себе внимание. Максиму это нравилось. Он насыпал заварку прямо в кружку, потому что чайных пакетиков в доме не было никогда. Это была единственная привычка, в которой он не уступал себе ни на миллиметр, — хотя сам не смог бы объяснить почему. Может быть, потому что заварка требовала ждать. А ждать он умел.

Окно выходило во двор. Двор был никакой — пять домов, между ними дорожки, клён у второго подъезда, скамейка, на которой никто не сидел. По утрам здесь ходила женщина с собакой, всегда одна и та же; собака была старая, женщина тоже. Они шли медленно, и Максим иногда думал, что собака ведёт её, а не наоборот. Сегодня их не было. Он стоял у окна с кружкой в руках и смотрел, как пар поднимается вверх и исчезает, не доходя до форточки. Чай был горячий. Двор был пустой. Иногда, — подумал он, — самое странное в одиночестве то, что к нему нельзя по-настоящему привыкнуть. Можно научиться его носить, как старый свитер. Но снять — уже не получается. Постояв у окна ещё немного, он пошёл к столу.

Стол стоял у стены — длинный из светлого дерева, с двумя царапинами, которые Максим не помнил, откуда взялись. На столе был ноутбук, рядом — стопка распечаток, пустая чашка с вчера, блокнот в коричневой обложке и шариковая ручка, которую он собирался выбросить уже полгода, потому что она писала через раз. Не выбрасывал. Когда писала — было что-то живое в этом маленьком везении. Он сел.

Документ был открыт со вчерашнего вечера. Сценарий назывался «Пятый этаж» — рабочее название, которое всем вроде нравилось, но которое все требовали поменять. На экране стояла последняя строка:

*Анна вызывает лифт и останавливается. Не оборачивается.*

И мигающий курсор. Он написал эту строчку ещё вчера и встал из-за стола. Сегодня курсор мигал на том же самом месте, и Максим не знал, что Анна делает дальше: она спускается по лестнице и уходит? Возвращается в квартиру, садится на пол в коридоре, не снимая пальто? Это были хорошие сцены. Он обе видел их отчётливо — свет в подъезде, пыль на ступенях, скрип, с которым закрывается дверь. Он только не мог их описать. Принять это судьбоносное решение за Анну. Максим попросту не мог написать ни одной сцены, в которой человек что-то решает.

Это было его профессиональное свойство — он сам не знал, как его назвать. Он умел писать сцены, в которых ничего не происходит: утренние, вокзальные, кухонные. Сцены ожидания. Сцены, в которых двое сидят и молчат, и зритель потом не может объяснить, чем это его так зацепило. За эти сцены его и признавали. А когда герою или героине нужно было войти, или уйти, или сказать наконец что-то важное — он останавливался, перечитывал, шёл за чаем. Сегодня чай был уже здесь. Максим положил пальцы на клавиатуру, подержал немного, убрал. Не сейчас.

Он открыл блокнот. На последней странице было написано — его собственным почерком, мелким, наклонным, — «мужчина в очереди на почте сказал: я не помню, когда последний раз получал что-то живое». Под этим — другим днём — «голубь у метро. одна лапа». Ещё ниже — пусто. Это были не записи для сценария, просто то, что он подбирал на улице, как другие люди подбирают камешки. Для него это было своеобразной коллекцией, чужих историй. Иногда он перелистывал назад, на год, на два, и удивлялся, что когда-то ему запомнилась именно эта фраза или конкретное действие постороннего человека. Чужие слова он помнил лучше собственных. Может быть, — подумал он, — поэтому и пишу чужое.

Телефон лежал экраном вниз. Когда Максим перевернул его, увидел два уведомления: одно — банк, что-то про комиссию, другое — мать, голосовое, минута тридцать восемь секунд. Он знал, что в голосовом. Что вчера они опять не созвонились. Что у тёти Гали внуки, у Лены ребёнок пошёл, у соседки сверху новая собака. Что время идёт. Что он не молодеет. Он не открыл голосовое — перезвонит вечером. Так он говорил себе уже месяца три. Его мать не была плохой матерью, она просто давно не знала, о чём с ним говорить, и заполняла пустоту чужими новостями. Он понимал. Иногда сам делал то же самое — с собой. Он положил телефон обратно, экраном вниз.

К полудню он всё-таки вышел на улицу. День был серый, без обещаний, — не было дождя, не было солнца, было ничего, то самое октябрьское ничего, в которое город заворачивается, как в одеяло. Максим шёл без цели; у него всегда был один и тот же маршрут: двор — арка — улица Свердлова — площадь — мост — обратно. Это был не маршрут — это был способ присутствовать. На мосту он остановился. Под мостом была река — узкая, серая, с редкой ряской у берегов. Ничего особенного. Река как река. Но Максим почему-то всегда останавливался здесь, смотрел вниз, и что-то в текущей воде успокаивало его быстрее, чем он успевал понять, что был встревожен. Вода знает то, чего не знают люди, — думал он. — Она нигде не задерживается. Мимо прошла женщина с пакетом из булочной, и на секунду — не больше — запахло хлебом. Он закрыл глаза. Когда открыл, женщина уже ушла, запаха не было, был только ветер и серая вода. Он постоял ещё немного и пошёл обратно.

Дома он сел за стол, не сразу. Сначала вымыл вчерашнюю чашку, потом протёр стол, потом постоял у окна. Двор всё ещё был пустой — женщина с собакой так и не вышла. Может быть, собака умерла, подумал Максим. Может быть, женщина. Он не знал даже, как их зовут. Он сел. Ноутбук проснулся, и на экране снова была Анна, вызывающая лифт, и курсор на том же месте. Максим положил ладонь на крышку, не закрыл — просто положил. Однажды, — подумал он, — я напишу что-то своё. Не сейчас. Когда-нибудь. Когда всё уляжется. Он часто думал эту мысль. Так часто, что она перестала быть мыслью и стала чем-то вроде дыхания, чем-то, что просто происходит. И, как все привычные вещи, она ничего уже не значила.

Он опустил ладонь на клавиатуру.

* Анна отходит от лифта и спускается по лестнице. Она не торопится. *

Написал. Перечитал. Стёр. Подумал. Не вернул. За окном начинало темнеть — рано, как всегда в октябре. Максим не зажигал свет, сидел в синем сумраке, смотрел на экран. Чашка остыла. Тишина в комнате была такая, какую можно услышать только если очень долго ничего не делать. День был обычный. Все его дни были обычные. Он ещё не знал, что через две недели — в среду, около трёх часов дня, в маленькой мастерской на улице, по которой он сегодня прошёл и не заметил, — кто-то будет смеяться над несмешной шуткой, и он впервые за очень долгое время улыбнётся не из вежливости.

Глава 2.

Эхо

Через несколько дней он снова вышел в город — не потому что нужно было, а потому что в квартире становилось душно от тишины собственной выработки. Это бывало: к среде, к четвергу воздух в комнатах начинал стоять, как несвежая вода в графине, и Максим знал — пора пройтись, иначе вечер придёт раньше времени.

День был чуть светлее предыдущего. Облака висели высоко, и сквозь них пробивался тот мутный осенний свет, в котором всё кажется немного дальше, чем есть. Он шёл своим маршрутом — двор, арка, Свердлова. На углу Свердлова и Партизанской открыли новую кофейню, и из её приоткрытой двери тянулся запах кофе, корицы и чего-то ещё — чужого, тёплого, не его. Он прошёл мимо.

У витрины обувного магазина стоял мужчина и долго смотрел на ботинки, которые явно были ему не по размеру. Максим замедлил шаг, отметил это в голове — мужчина в коричневой куртке, ботинки сорок третьего, нога сорок шестая, — и пошёл дальше. В кармане был блокнот, но он не достал его. Иногда детали записывались сами, в какой-то внутренний блокнот, и оттуда уже никуда не девались.

На площади стоял старый кинотеатр «Заря» — закрытый ещё в его школьные годы, теперь там был мебельный, а на втором этаже — танцевальная студия. Из открытой форточки второго этажа доносилась музыка, негромкая, через помехи дешёвой колонки. Максим уже почти прошёл, когда вдруг остановился.

Это была старая песня — он не помнил названия, не помнил слов, помнил только, что когда-то она звучала в одной машине, летом, и кто-то опускал стекло, и ветер был горячий, и все смеялись над чем-то, что забылось в ту же секунду. Песня шла, пробиваясь через трещины в колонке, и каждая нота была как маленький порез — не больно, но кровь идёт.

Он стоял посреди площади и слушал.

Сначала пришёл запах — несуществующий, придуманный памятью, но такой отчётливый, что он почувствовал его: бензин, нагретая обивка, мягкие духи на чужой коже, и где-то в глубине — шампунь, дешёвый, с яблоком, всегда один и тот же. Потом пришёл смех. Не звук — ощущение смеха, как тепло от давно погашенной лампы, ещё держащееся на стекле. Потом — рука на его плече, мимолётно, ни о чём, просто чтобы показать что-то за окном. Этот жест он помнил так подробно, что мог бы нарисовать тень от пальцев на ткани футболки. Хотя в семнадцать лет он не думал, что это нужно будет помнить.