Дмитрий Гудаков – Между строк (страница 4)

Он вышел. Закрыл дверь.

Поднялся по лестнице наверх. Постоял у подъезда, — недолго, секунд десять, — и пошёл к остановке.

Голова была пуста и полна одновременно. Он шёл и думал о фотографии Лебедевых, о размытых глазах, о её сколотой кружке, о том, что она засмеялась, в их первый телефонный разговор. Шёл и думал, что это было хорошее интервью. Пускай он и не задавал ей студийных вопросов, но он сделает это в следующий раз. Сегодня он просто познакомился с героиней серии. Ничего особенного.

Дома он сел за стол и открыл файл реставратор — заметки. Под прежними словами — *окно, свет, тишина* — добавил несколько строк: про сканирование, про японскую бумагу, про честность к мёртвым.

Потом перечитал. Подумал. И в самом низу, отдельной строкой, написал:

*Она работает третий месяц над одной фотографией.*

Посмотрел на эту фразу. Подумал. Захотел удалить. Не удалил. Сохранил файл.

Чайник на кухне свистнул — он и не помнил, когда успел поставить. Пошёл, налил себе. Стоял у плиты, грел руки о кружку.

Хорошее интервью, — снова подумал он. — Деловое.

Глава 5.

Случайно

Прошло пять или шесть дней — Максим не считал, но потом, перебирая в памяти этот октябрь, всегда называл цифру шесть, хотя на самом деле могло быть и пять, и семь. Память любит круглые промежутки и подгоняет под них всё остальное.

Он шёл с почты, где забирал какую-то бумагу, которую можно было не забирать ещё неделю, но он всё-таки пошёл, потому что в квартире опять стояла та особенная тишина, от которой уже к середине дня начинает звенеть в ушах. На обратном пути решил пройти не через мост, а через площадь — сделать круг побольше, потому что время до темноты ещё было.

На углу Свердлова и Партизанской из дверей кофейни вышел запах — кофе, корица, тёплое молоко. Тот самый, мимо которого он прошёл в прошлый раз. В этот раз он не прошёл.

Внутри было тесно, шумно по-доброму, без музыки. Четыре маленьких столика, стойка, девушка в фартуке со шваброй наперевес. Максим встал в очередь — за ним был один мужчина, перед ним была одна девушка, и эта девушка впереди обернулась. Это была Ася.

— О, вот это встреча. — сказала она. — Здравствуйте. А я как раз думала о вас. Думала, может позвонить, но решила что вы заняты и не стала этого делать.

— Да?

— В рабочем смысле. Не пугайтесь. — Она засмеялась. — Я думала, надо спросить у студии, нужны ли им снимки моего стола в высоком разрешении, или они сами приедут с камерой. Заснимут там, свет выставят как нужно и всё в этом духе. И тут вы. Вы, кстати, тоже ходите с камерой?

— Нет. Я только с текстами работаю.

— Это, наверное, легче носить, чем тяжеленную камеру.

— Иногда тяжелее.

Она посмотрела на него — коротко, без улыбки, — и кивнула, как будто что-то отметила. Потом отвернулась к стойке и заказала себе американо без сахара.

— А вам?

— Мне? — он растерялся. — Я обычно не пью кофе.

— Тогда возьмите чай.

— Мне кажется чай у вас в мастерской был лучше.

— Не подлизывайтесь, — сказала она и снова обернулась к девушке за стойкой: — Ему тоже американо. С молоком.

— Я же вам сказал, что я не пью кофе. — без злобы, но с ноткой раздражения проговорил Максим

— Сегодня попробуете. Это же не обязывает пить его каждый день. — И, уже к девушке: — С молоком. И сахара дайте отдельно, он сам решит.

Девушка кивнула, не выказав никакого интереса к чужой жизни. Через минуты 2 перед ним стояла белая чашка, в которой плавала пенка с тёмной корочкой. Ася уже прошла к дальнему столику у окна — она кивнула ему: садитесь.

Он сел.

— Я вообще-то спешу, — сказала она, отхлёбывая. — Через двадцать минут заказчик приедет забирать работу. Просто зашла за своим топливом. Но раз уж и вы тут — расскажите, как у вас движется.

— Ничего особо не движется. Я думаю.

— Это процесс?

— Это, можно сказать, моя основная деятельность.

Она засмеялась. Звонко, заливисто, тепло.— так, как смеются дети, когда им неожиданно нравится взрослый человек.

— Знаете, — сказала она, — мне нравится, как вы говорите. Без... рекламы? Да~а! Без рекамы. Я устала от людей, которые продают себя в каждом предложении.

— Я не продаю, только лишь потому что не покупают.

— Вот видите, опять. — Она покачала головой. — Это вы так кокетничаете со мной или правда так думаете?

— Правда так думаю.

— Это очень печально.

— Печально?

— Печально, что вы правда так думаете о себе.

Она сказала это просто, без нажима, и взяла свою чашку обеими руками — как делают, когда хотят согреть ладони. Он посмотрел на её руки. Те самые, про которые он написал одно слово в блокнот и закрыл его. Длинные пальцы, короткие ногти, на левой — маленький порез у основания большого пальца, ещё свежий.

— Вы порезались?

Она посмотрела на руку — без удивления, как будто давно знала, что когда-нибудь её спросят.

— Бумагой. Японской. Я вам про неё рассказывала. Она тонкая, и края у неё как лезвие, если неправильно держать.

— И часто неправильно держите?

— Только когда тороплюсь. То есть да, частенько.

Максим улыбнулся — впервые за этот разговор. Она это заметила — он понял, что заметила, потому что её лицо на секунду стало не совсем её, как будто что-то внутри неё тоже отметило: вот, улыбнулся. Но она не сказала этого вслух, и он был ей благодарен за это.

Они помолчали несколько секунд. Это было хорошее молчание — то самое, в котором не нужно искать тему. Максим обычно умел только в молчания таких типов: вокзальные, кухонные, сценарные. В такое молчание он не умел. Это был новый вид молчания для него — короткое, тёплое, со вкусом кофе с молоком, который оказался лучше, чем он о нём думал.

— Мне правда пора, — сказала она и встала. — Заказчик не любит ждать. Я тоже не люблю, чтобы меня ждали. В этом у нас взаимность.

— Конечно.

— А вы заходите. Не звоните, заходите так. Теперь у меня всегда есть чай для вас.

— Ладно.

— Ладно — это «зайду» или «ладно, услышал»?

Он подумал.

— Думаю «зайду».

— Это хорошо. — она широко улыбнулась и помахала ему рукой на прощание. — тогда буду вас ждать.

Она надела куртку — тёмно-синюю, с поднятым воротником, — и вышла, не оборачиваясь. Он смотрел ей в спину через стекло — недолго, секунды три, — потом перевёл взгляд на свою чашку. Кофе был ещё горячий. Он отпил. Подумал, что это, в общем, ничего. Можно даже сказать, вкусно.

Он сидел в кофейне ещё минут двадцать. Не потому что хотел кофе и не потому что хотел тепла — просто сидел, как сидят в чужой комнате, когда хозяин вышел на минуту, и ты не знаешь, имеешь ли право вставать.

Потом всё-таки встал. Заплатил, кивнул девушке за стойкой. Вышел.

На улице темнело. Он пошёл домой через площадь, мимо «Зари», мимо форточки танцкласса — в этот раз пустой и закрытой. Никакой музыки. Никакого эха. Только серый октябрь, и запах кофе с молоком, который ещё держался на куртке, и привкус во рту — тёплый, слегка горький, чужой.

Дома он повесил куртку и сразу прошёл на кухню. Поставил чайник. Достал заварку, насыпал — машинально, как обычно. Потом остановился. Посмотрел на кружку. Потом на чайник. Потом снова на кружку.

Он пил сегодня кофе. Впервые, кажется, за года полтора. И ему не было неприятно.