Дмитрий Гудаков – Между строк (страница 5)
Он сказал это вслух, тихо, в пустую кухню. Кухня не возразила. Кухни вообще плохо умеют возражать. Они только хранят то, что им сказали, и иногда напоминают потом — годами, десятилетиями, — какие именно слова в них прозвучали и в какой день.
Чайник свистнул. Максим снял его с плиты. Налил себе чай. Сел за стол. Чай был обычный — крепкий, заварной, такой, какой он пил всегда. Он отпил и понял, что чай тоже хороший. И кофе хороший. И что одно не отменяет другого.
Это была маленькая, тихая мысль, и он не стал её развивать. Просто сидел и пил чай смотря в окно и думая о чём-то своём. Где-то в куртке, повешенной в прихожей, ещё держался чужой запах — корица, тёплое молоко, и что-то ещё, чему Максим пока не давал названия.
Глава 6.
Просто так
Он не собирался идти сегодня. Сначала просто думал — что нужно бы написать ей, договориться о визите, прийти с вопросами, с диктофоном. Всё так, как делают люди, которые знают, зачем встречаются. Но потом он увидел свой ноутбук, открытый на той же сцене с лифтом, увидел блокнот, в котором не прибавилось ни слова, увидел двор за окном — и понял, что сегодня он либо пойдёт к ней, либо до вечера будет сидеть здесь и ничего не делать.
Он надел куртку.
День был в этот раз другой — солнечный, по-особенному чистый, как бывает иногда в октябре в виде краткого извинения за всё прошедшее. Воздух стоял прозрачный. Максим шёл и думал, что в такой день почти стыдно сидеть в подвале, и что Ася, наверное, всё равно сидит — потому что у работы нет погоды.
По дороге он остановился у маленького магазина и купил мандарины — три штуки, в бумажный пакет. Сам не знал зачем. Просто так. Они лежали на витрине ровной горкой, и один скатился, когда он показал на них пальцем, — и Максим почему-то решил, что этот скатившийся тоже должен достаться ему. Из вежливости к мандарину. Или из суеверия, которого у него не было.
С пакетом в руке он чувствовал себя неловко. Как будто шёл к женщине. Как будто это что-то значило. Он подумал — оставить у подъезда, потом забрать на обратном пути, — и тут же отругал себя за глупость.
К Кооперативной он подошёл в начале четвёртого. На двери — та же бумажка: входите, открыто. Он постоял секунду перед ней. Постучал бы — но бумажка явно говорила, что стучать необязательно. Он толкнул дверь.
Ася стояла спиной у дальнего стола, наклонившись над планшетом, и что-то бормотала — себе под нос, едва шевеля губами. Услышала, обернулась.
— Ой, — сказала она. — Это вы.
— Я. Вы говорили — заходите. Вот я и зашёл.
— Я говорила, и я говорила всерьёз. Только я почему-то не подумала, что вы зайдёте сегодня.
— Это плохо?
— Это хорошо. Гости у меня редкость, поэтому я растерялась. Снимайте куртку.
Он снял. Огляделся, не зная, куда положить. Она показала на крючок у двери — простой, железный, на котором уже висели её тёмно-синяя куртка и какой-то детский шарф в полоску.
— Простите, а чей это шарф? — спросил он, кивая.
— Племянника. Забыл ещё прошлой осенью. Я всё забываю отдать сестре. Он милый. Вымысле шарф. Хотя и племянник у меня очень даже ничего. Ну а шарф, висит как часть интерьера, да и о нём напоминает.
Он повесил куртку. Поставил пакет с мандаринами на угол стола.
— Вот. Это вам.
Она посмотрела на пакет. Потом на него.
— Мандарины?
— Мандарины.
— Зачем?
— Просто так.
Она засмеялась, на этот раз не коротко, а долго — как смеются, когда долго не было повода, и вот наконец нашёлся.
— «Просто так», — повторила она. — Это лучшее, что мне сказали, наверно, за всю неделю. Спасибо вам. Я их сейчас почищу, и вместе будем есть. Сейчас ещё и чай поставлю. Садитесь... где сможете.
Он сел на низкий табурет у окна — единственное место, не заваленное планшетками, папками, инструментами. Окно было маленькое, на уровне земли, и в него виднелись только ноги прохожих, которые шли по тротуару. Это было странное окно — не для того, чтобы смотреть наружу, а для того, чтобы там снаружи о тебе не забывали: ходят, ходят, и кто-то живой там, внизу.
Ася принесла поднос. На подносе — две кружки (та же белая со сколом и ещё одна, синяя, с надписью
— Я люблю, когда уже почищено, — сказала она. — Чистить — это работа, есть — это праздник. Не люблю смешивать.
— Запомню. — Уверено сказал Максим, неожидано даже для самого себя
— Зачем вам запоминать? — искрине удивилась она, засовывая мандариновую дольку в рот.
— На всякий случай.
Она подняла на него глаза — быстро, без значения, — и он подумал:
Они пили чай. Чай был зелёный, тот же неопознанный соседский. Дольки мандарина лежали между ними.
— Расскажите что-нибудь, — попросила она.
— Например?
— Не знаю. Что-нибудь. Я сегодня молчала с восьми утра, кроме как сама с собой. У меня к шести часам начинается голосовой голод, как у других — обычный.
— Я плохо умею рассказывать «что-нибудь».
— А что вы умеете?
Он подумал.
— Я умею слушать. И иногда — записывать. Говорить... говорить я не умею.
— Тогда давайте я буду рассказывать. Только заранее предупреждаю — у меня нет ничего интересного. Я уже пару часов пытаюсь убрать пятно с подбородка одной женщины, которая умерла в семьдесят четвёртом году. Это всё, что я могу сообщить о своей жизни на сегодня.
— А почему пятно не убирается?
— Потому что это было совсем не пятно. Это была родинка. Это я приняла её за пятно. И уже наполовину убрала, когда поняла. И теперь надо возвращать.
— А как возвращать? Рисовать заново?
— Да, но .... — Она подвинула планшет. Включила его, открыла файл. — Видите. Тут. И тут. И тут. Я её стёрла. А она была. И теперь я её рисую заново — но не моё дело рисовать чужие родинки. Моё дело — возвращать, что было, а не придумывать. Это важно. Это принципиально разные вещи.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.