Дмитрий Грунюшкин – Приключения профессионального кладоискателя (страница 18)

Я перечитал письмо. Итак, ее зовут Нина Валерьевна. Нина. Настораживали перечеркивания, исправления в датах. Но четкость строк и педантично расставленная нумерация листов говорила в пользу адекватности душевного здоровья писавшей. А суеверия вообще свойственны нашей провинции… Вскоре я с удивлением ощутил в себе зарождающуюся веру в ее рассказы, хотелось думать, что это не «записки сумасшедшего» и не прямая брехня. Головоломка в целом складывалась. Я еще раз прокрутил информацию из телефонных разговоров и из письма. Подростки, два дяди этой Нины, играют в «красных мстителей» – всячески вредят немцам. Прячутся прямо за домом на огороде – в щели, куда во времена «налетов» экспроприаторских продкоманд, отбиравших «кулацкие излишки продовольствия», хозяева, желая спасти свои запасы, ссыпали зерно. В общем, скрываются прямо под боком у немцев…

Разумеется, вспомнили о том, как немцы копали за сутки перед Курской битвой, уже после того как нашли клад. После окончания войны семья вернулась в прежний дом, который сохранился, – уходя, немцы его не сожгли, потому что сами там жили: нагадили, посуду побили, но хотя всю деревню спалили, а этот дом не тронули. И семья продолжала жить. Дед, глава семьи, в довоенное или военное или уже послевоенное время – в какой-то из этих периодов он был милиционером. И, как видно, закон уважал – мудрым был милиционером и подстраивался под политику правительства и партии, которая велась на селе. Вообще то поколение – оно, наверное, было гораздо более законопослушное, потому что репрессии приносили определенные дивиденды властям в народном сознании: и за просто так можно было получить, а если еще закон нарушишь…

Дед этот почти всю жизнь прожил во времена репрессий, необъяснимых исчезновений людей, и, разумеется, это все сделало его очень осторожным. И вот как-то после войны в конце 1960-х годов (внучке 9-11 лет, дяди ее уже выросли) дед стоит в яме и копает бурт под картошку. А сзади подходит внучка, и вдруг у деда что-то осыпается в яме и видны ящики. Дед обернулся к внучке, а она: «Ой, деда, смотри!» Дед в яму как взглянул, а там ящики из-под снарядов! Начинают они это все выкапывать и вытаскивают на свет божий где-то около 10–15 ящиков, но там не только ящики. Если верить рассказу Нины, ящики снарядные были по кругу и сверху, а в середине – портфели. Они начинают это рассматривать, открывать и находят: один ящик – полностью зубные коронки. Другой ящик – ювелирка: цепочки, сережки, колечки – в общей сложности килограммов не меньше шестидесяти. А третий ящик – посуда из серебра и золота. В портфелях – в основном личные вещи и документы. И один из ящиков или портфелей, дед сказал, что это списки расстрелянных – документация о расправах над местным населением. По воспоминаниям Нины, все эти ящики где-то наполовину набиты награбленным. Она ярко рассказывала:

– Беру кувшин серебряный, высокий, с изящным орнаментом по бокам и широким горлом, потрясла – звенит! Наклонила – оттуда как посыплются драгоценные камни: кровавого цвета рубины, сверкающие алмазы, пронзительно-зеленые изумруды, топазы, янтарь, многоцветье аметистов… Дух захватило! На дне лежало чудесное бриллиантовое колье. Почему-то оно распаялось в моих ладонях и – бисером по черной земле рассыпались бриллианты. Мы с бабушкой, дедом ползали на четвереньках – скрупулезно все это собирали. Ах, как играли камни всеми своими гранями на солнце!

Может ли человек выдумать себе такие яркие впечатления детства, особенно если учесть, что он не видел и не держал такого в руках никогда?!

Дед строго-настрого запрещает кому-либо об этом рассказывать. Втроем они собирают и уносят нежданное богатство. И конечно же, дед все это перепрятывает, а потом при каждом возможном случае он внучку готовит: «Вспомни, у нас стояла в хлеве большая бадья. Смотри – сейчас нет ее! Помнишь, у нас была на огороде могила неизвестного солдата, которую мы нашли, когда вернулись после освобождения? Помни, как стояли у нас груши! Помни, как проходила межа!» Дед-то, видно, и впрямь прозорливый был. Знал, что все может произойти в жизни: и дом сгореть, и сад могут вырубить, и даже ландшафт может измениться до неузнаваемости. И он закапывал не менее чем на 4 плуга, чтобы при вспашке клад не могли задеть. И постоянно внучке повторял: «Запомни цифры: 9-16, сначала 9, потом – 16!» Детей у него было много, да и внуков, но, поскольку Нина была самая младшая, – дед очень любил ее. А может, считал, что раз при ней клад открылся – значит, ей и никому другому он Господом и уготован?

Но еще более поразила меня его прозорливость, когда я, со слов Нины, узнал, что дед накрыл свой клад чем-то большим, тяжелым, железным и объяснял это тем, что в скором времени технический прогресс создаст такую аппаратуру, для которой эта железная плита будет видна и поможет отыскать сам клад. Но предупреждал: «Внученька, умоляю тебя: только сбоку подрывай под эту плиту, только сбоку забирай! И ту единственно безопасную сторону, с которой можно подойти к кладу, покажут тебе твои детские вещи да игрушки, которые зарыты на том же уровне глубины и цепочкой одна за другой следуют и к нему приводят».

Также, видимо, дед боялся, что при дележе начнется в родне раздор. Он и в войну-то был немолод, а после войны, в конце 1960-х, уж старый дед. Понимал, наверное, что недолго ему осталось, и говорил: «Пока мы, старики, живы, вы этого клада не тронете! Все пройдет, все изменится – сейчас этого нельзя трогать, потому что воспользоваться этим вы не сможете!» – это же были еще хрущевские времена. «Пусть время пройдет!» – дед, наверное, также прозревал, что и государственный строй в России поменяться может.

Я задумался, почему он назначил срок отрывания клада – только после сорокалетия Нины? Может, по народной мудрости: до 30 – человеком руководят чувства, от 30 до 40 – талант, а от 40 и далее – разум управляет. А может, рассчитал каким-то образом примерные сроки краха советской системы? Да-а, от такого мощного старика, даже учитывая, что я знаю его лишь по рассказам, всего ожидать можно. В 1970-х деда не стало, потом не стало бабушки, но внучка хранила завет очень серьезно, а перед смертью дед говорил своему сыну и ее отцу: «Придет время – она всех вас спасет, свою роль великую в жизни всего нашего рода сыграет, но – не теперь. Не теперь, а когда придет время!»

Из наших с нею телефонных бесед явствовало, хотя в письме все звучало несколько по-иному, что родственники все же о кладе знали или по крайней мере догадывались и потихоньку намекали: мол, мы все бедствуем – не пора ли клад откопать?! Но сначала дед отказывал твердо, потом и внучка наказ его свято исполняла.

И вот наступили 1990-е года. Остановились производства. Люди потеряли работу. Великая некогда Россия агонизировала. Народ стал нищим. Много родни у Нины. Стали они с голодухи на нее наседать: покажи место да откопай клад! Да так насели, что переругалась она со всеми. Мы, дескать, все прозябаем – пора уже спасать нас! Нина твердила: «Нет, поступлю, как дед повелел!» Семья разъехалась, разбежалась: кто-то уехал в Магадан, кто-то – в Архангельск, а с ней уж никто не общается, говорят, «как собака на сене» – ни сама дедово «наследство» не берет, ни другим дать не хочет!..

Складная в общем история, не правда ли? И решил я ее проверить – слишком уж красивая и гладкая для выдумки психа! Из опыта моей кладоискательской деятельности я знал, что где-то раз на 5-7-й подобные истории оказываются реальностью. Поэтому в начале осени мы собрали экспедицию. Поехало нас четыре человека. Я взял два вида металлоискателей: глубинный прибор, который не видит всякий металлический мусор: осколки, гильзы, гвозди, а дает сигнал лишь на крупные объекты, и обычный – на всякий случай: копать ямку – и уже там внутри и проверять.

Итак, со мной ехали спонсор, который финансировал экспедицию и готов был сразу заплатить за находки и выкупить часть, принадлежащую этой женщине, водитель и копатель. Из Москвы вырулили спозаранку. Въехали в Севск около шести вечера. Это – древнейший город, ему скоро стукнет 900. Петр I ссылал в Севск бунтовщиков-стрельцов – тех, которых не развесил вокруг Москвы! Поэтому в окрестностях города есть стрелецкая слобода. А еще ранее Севск был весьма укрепленным – ведь это пограничные земли Московского княжества. Древнее городище включает в себя детинец – так называлась крепость с двойным рядом стен. Прорвав оборону защитников, нападающие вламывались в ворота, думая, что вот уже все – город покорен. Однако оказывались в закрытом пространстве между внешней стеной и внутренней, с которой защитники города лили на них кипящую смолу, бросали бревна и камни. Сегодня же Севск – потрясающе чистый и уютный старенький провинциальный городишко. Общее западное влияние на Россию его будто не коснулось: там практически нет развлечений – одна-другая коммерческая палатка да ресторан! В деревнях сказывается, поскольку недалека украинская до граница, заметное влияние южной степной культуры: если колодцы, то обязательно с «журавлями», если дома – то мазанки белые.

Войдя в дом этой Нины, я как будто в 1985-1987-е годы попал! Небольшая белая мазанка, состоящая, наверное… из двух комнат. Пустые оштукатуренные и недавно побеленные стены. В сенях – примерно двенадцать квадратных метров – ничего лишнего, а из них входишь в жилую комнату, не более восемнадцати квадратов, чистую и по-своему уютную: две полуторные пружинные кровати, старый двухстворчатый шкаф, стол, накрытый ажурно вывязанной салфеткой, и скрипучие стулья. В красном углу на тумбочке – черно-белый «Рекорд» 80-х годов выпуска. Здесь сосредоточена жизнь ее безработного сына – целые дни перед телевизором. И здесь же отдыхает от бесконечных забот его мама. Нина, казалось, нам обрадовалась, налила пустого чая – слава богу, мы с собою тортик привезли. Видимо, на лицах всех четверых ясно отражалось тягостное впечатление от окружающей жуткой нищеты, потому что хозяйка, вздохнув, пояснила: