– Вы должны мне помочь! Вы просто обязаны приехать! У меня есть информация о больших миллионах! Я писала Путину, писала в ФСБ… Вы обязательно должны это найти и забрать!!!
– Вы хоть сказали бы, где это? – неприязненно поморщился я, прикидывая, на сколько же теперь опоздаю на деловую встречу.
Годы кладоискательской практики выработали свою железную логику. Самое первое – надо узнать, из какого региона «прозвучал сигнал» о кладе. Если недалеко, «сорваться на раскопки» бывает легко и просто. Если это близлежащая область, к примеру Подмосковье, – то получится экспедиция одного дня. Короткие кладоискательские экспедиции – наиболее оптимальный для нас вариант. Когда же речь заходит о каком-нибудь Нарьян-Маре или другом государстве (вроде Украины), где неизвестен конечный результат, где нужно учитывать возможное противодействие властей, пограничные, таможенные проблемы, «сюрпризы» местной специфики, вероятную конкуренцию, – тут у всякого нормального кладоискателя настроение портится, и охота может отпасть. К тому же великое множество к нам обращается психически нездоровых людей, одержимых идеей номинального обладания громадными сокровищами, которые, мол, единственное – надо выкопать из земли. На деле же, кроме больной фантазии, под словами их ровным счетом ничего нет! А если еще учесть, что в каждой – без преувеличения! – семье живет своя легенда о кладе…
В общем, практика показывает, что прислушиваться ко всем разговорам и слухам о кладах и все их проверять раскопками – жизни не хватит! Да и нередко, что называется, «овчинка выделки не стоит» даже в случае, когда удается добыть единичную находку – какой-нибудь ни музейной, ни особенной номинальной ценности не представляющий фамильный золотой крестик или несколько старых монет.
– Совсем, совсем рядом с городом Севском в Брянской области, – скороговоркой объясняла женщина. – У нас и дороги приличные!
Я качнул головой: неинтересно, мол, далеко. И только тут заметил, что она уже крепко держит меня под локоть и вряд ли собирается скоро выпустить, а сама все повторяет:
– Понимаете, если мы с вами этого не сделаем, на город могут обрушиться ужасные несчастья, пострадают люди! Эта фамильная тайна – она, как проклятие, тяготит, мучает меня, я ночей из-за нее не сплю, болею… Вы оставьте, пожалуйста, телефон – я вам все-все расскажу, вы убедитесь, я покажу место – и вы сразу же его откопаете!
Я взглянул на часы и понял, что, если сию же минуту не освобожусь, погибли все мои назначенные на сегодня дела. Не долго думая, чтоб только отмазаться, оставляю ей номер «Конторы» и – ура, свободен! – наращиваю темп, чтобы успеть на встречу.
К вечеру я напрочь позабыл об этом разговоре. Но, как выяснилось, рановато! Не прошло и двух дней, как начались постоянные звонки из Севска с теми же просьбами. Сначала я недоумевал, откуда только деньги берутся на межгород? Но чуть погодя тетка призналась, что звонит с работы и потому отчасти не может себе позволить говорить более обстоятельно. «Куда уж пространнее, куда уж подробнее!» – хмыкнул я про себя, но ирония уже не спасала: настойчивость этой женщины действовала наповал. Мне же было – ну совсем неохота заниматься ее проблемой. И силы, и время, и деньги вложишь, а результат – совершенно непредсказуем! Бывало ведь, что мы и обжигались на таких недостоверных сведениях и скоропалительных экспедициях. Однако не зря в народе говорят: «Вода камень точит!»
Потихоньку настойчивость ее начинала давать результаты: я стал задумываться о возможности такого мероприятия. Но решился пока лишь на предварительный шаг: продиктовал ей свой адрес и предложил в письме подробно сообщить историю клада и пути к его поиску. Это принесло свои плоды: телефонные пробивания на некоторое время прекратились. Но не прошло и недели, снова регулярные звонки с вопросом «дошло ли письмо?». Умышленно я не назвал ей индекс, а без него, как известно, письма идут дольше. Однако недели через три оно пришло! Крупный ученический почерк, на удивление ровные строчки на нелинованных листах формата A4: «…Как я уже говорила Вам по телефону, положение у меня отчаянное. Коротко о своей проблеме: в 1943 г. немцы шли на Прохоровку остановились в деревне Доброе Упряжнинского р-на Курской обл. Жили в доме у моего деда Тимофея Андреевича. Он сам в войну работал в милиции, не понаслышке знал о врагах народа. Бабушку немцы выгнали из дома с детьми на край села. Старшие сыновья, мои дяди – Никита и Семен, а еще друг их Петр – мстили немцам как могли. Им было 13–15 лет. Домстились: немцы стали расстреливать жителей, искали их. А эти пацаны прятались на огороде у немцев под носом в дедовом (отцовом) тайнике для зерна. Ну вот. В ту ночь они сидели там не дыша, забыли даже, что оружия поднатаскали, немцы копались возле ямы. Ребята думали, что это их откапывают. Но всё прошло.
В 1968 г. мой дед Тимофей Андреевич на этом месте осенью стал копать бурт под картошку. Тут я с бабушкой подошла. Мне было 8 лет. И вдруг увидела ящик. Кричу: „Дедуш, хватай!“ Он обернулся, сам испугался. Выхватил один, а вслед за этим стала напухать стенка бурта. Это, как я потом прочитала, естественное свойство чернозёма. Он ударил по стенке лопатой. Вот что там было: 5 ящиков из-под снарядов с драгоценностями, 4 дипломата, 1 резная шкатулка красного дерева, набитая до отказа. В одном из ящиков: куски переплавленного в спешке золота, вазы, бриллиантовое колье и зубы. Много. Окровавленные такие. Они, эти золотые коронки, зазвенели, падая у дедушки с ладони. Он с такой ненавистью сказал: „Сволочи!“ Сверху этих коронок, помню, лежало несколько колечек, были и с камушками. Это точно уж не музейное, а снятое с людей. В дипломатах: в одном – танкистские шлемы, во 2-м – обмундирование немецкого офицера, письма, открыточки с голубками, в 3-м – патроны (дед их выбросил в речку за усадьбой), в 4-м самое дорогое – опись. Громадной толщины! Сверху списки расстрелянных русских людей, приказы из рейсхтага, ещё что-то вроде этого.
Дед меня очень просил, приказывал всё запомнить и молчать: „Не возьмёшь это золото – не переживай! Главное – документы возьми! Они принесут тебе славу, признание и больше денег, чем стоят все эти цацки!“ Всё это должно быть передано, когда мне будет 45–46. Сейчас мне уже 46 – срок истекает. До 16 ноября, дня смерти дедушки, всё должно быть сделано.
За свои годы я натерпелась всего: у меня умер первый сын, выходила дважды замуж – всё даром. Сейчас у меня взрослые два сына, младший в армии, в МВД Кировской обл. Я часто сижу без хлеба в прямом смысле, терпим голод, постоянные проблемы с деньгами, постоянно в долгу. Личной жизни никакой. Я не живу, а каждый день борюсь за свое существование. Хотя на работе (я в культуре работаю) есть определенный авторитет, преимущества какие-то и т. д.
Впервые я раскрыла рот после смерти бабушки. Дед умер в 1969-м, а бабушка, наверное, в конце поста перед Пасхой в 1995-м. Были талоны, ваучеры… И я сказала приехавшей в госте тете Алле: „А чего мы, собственно, страдаем, если!..“ Меня осмеяли, начали презирать, а потом я поняла, что знаю что-то очень опасное. Туда начали ездить. В 2002 году 5 ноября некий предприниматель Власенко выкопал первый ящик. Дед мой ради озорства закопал его на соседнем огороде с разным тряпьем. С тех пор на ровном месте стала появляться трава, как укроп, гигантских размеров. Будто что-то дремавшее пробудилось и стало защищаться. В зоне стали гореть дома, на всю округу в радиусе 1 км стали разоряться люди и уезжать с этого места. В настоящий момент деревню легче с вертолета разыскать.
Мой дед был человеком, немного предвидящим события. Он говорил о том, что у нас не будет коммунистов (будут, но не такие), что немцами станет править баба (ну так им, фрицам недобитым, и надо!). И еще много чего. Я это Вам при встрече расскажу. И всё, что имею, надо вернуть государству, список расстрелянных – огласить, поставить им памятник, панихиду заказать.
Многие сомневаются, что я всё это видела, что всё помню. Я бы много отдала, чтобы этого вообще не знать, но вот такова моя земная участь – родиться девчонкой в мирное время, быть незаметной в толпе и в то же время…
На I канале пообещали приехать, снять и тогда уже показать, вот мол…
Так, собственно, и должно быть. Но в этой зоне мне надо самой спастись и их спасти. Я ищу знающих людей. Самое главное условие – до 20.00 вечера мы должны со всем добром переехать через три моста. Хотя бы через два без задержки. Съёмки будут шикарные, но боюсь, что не сумею без Вашей поддержки потребовать подчинения у взрослых мужчин, когда каждый считает себя непререкаемым авторитетом. Отдадено будет человеку светлому. Вы мне подходите по всему. Теперь Вы многое узнали. Как поступить теперь Вам – думайте сами. Именно со мной опасного никому не будет. Если я это не сделаю, в речке пробьются ключи и деревню затопит вода. Я уже верю, что так и будет. Я уже думаю не за клад, не за деньги и себя, а за тех людей, которые там все-таки останутся. Уже им самим нужна помощь, а я слишком слаба. Вот и приезжала на I канал. Оператору тоже нужна поддержка, чтобы настоять на съёмках. В любом случае это всё должно ведь иметь документальное подтверждение, что я не украла. Наверное, не мне Вас учить». – Далее были указаны полный адрес и полное имя хранительницы страшной тайны, к которым прилагалось подробное описание пути до города Севска, теплые пожелания в заключении письма переходили в извинения: «Простите за сумбур!», которые заканчивались маленьким «крючком»: «До свиданья!» с наживкой: «Конечно, написала не про всё!»
