Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 67)

— В чём дело? — не понял Юрьев.

— Лёша, скажи. В воскресенье и эксперт, и Шкулявичюс в один голос сказали, что картина «Небыль» подлинная? Тебе не показалось это странным?

— Так я же говорил, что Посыхалин покойный — гениальный копиист, — скороговоркой произнёс Гриша. — И потом, они на глазок определяли, без оборудования.

— А сейчас у нас было время и оборудование, — мягко сказал Зверобоев.

Гриша засмеялся, но тут же оборвал смех.

— Ну вы же не хотите сказать, — взмахнул он руками, — что я на выставку… Или хотите?

Зверобоев продолжал молчать, глядя Мстиславскому в глаза.

— Да нет, ну что вы, — снова засмеялся Гриша. — Этого не может быть. Я же сам, лично… О господи! — Гриша запустил пальцы в шевелюру, невидящим взглядом уставившись куда-то перед собой. — Когда-нибудь я просплю собственные похороны…

До Юрьева наконец дошло.

— Гриша, вы что, перепутали картину с копией?! — выговорил он.

— Ну, копия действительно превосходная, — признал Зверобоев. — Нов общем и целом — да. У нас украли копию. Потом вы из подвалов достали оригинал и поставили его на всеобщее обозрение. В пятницу и субботу, когда выставку показывали сотрудникам и журналистам, у нас был самый что ни на есть оригинальный оригинал. А потом, когда у Разумовского забрали украденную Гусиным копию, в Москву её привезли и перед самым началом главного мероприятия выставили, заменив ей оригинал, то получилось, что мы-таки гостей обманули. Показали им не настоящую картину. Копия, кстати, и сейчас до сих в музее стоит. Её охраняют усиленно. А оригинал у нас в хранилище пылится. Спасибо вам, Гриша. Аккуратный вы наш. Вы всё ещё считаете, что я был не прав? — обратился он к Мстиславскому.

Гриша не смог ничего ответить, только молча разевал рот, как рыба.

— Впрочем, в этом есть и положительные стороны, — резонно заметил Степан Сергеевич. — Теперь ты, Лёша, можешь не переживать, что кого-то обманывал. Когда ты в субботу и воскресенье представлял картину и фотографию как подлинники, то получается, что на самом деле говорил чистую правду. А в понедельник, ну, скажем так… добросовестно заблуждался. Есть такая формулировка, по которой уголовные дела закрывают.

— Я… не знаю… — наконец выговорил Гриша.

— А я знаю, — перебил его Зверобоев. — Реальность и в самом деле неприятная штука. Но именно поэтому на неё следует обращать внимание. Иногда смотреть под ноги, например… Ладно, проехали. У нас ещё не кончились вопросы. Сейчас у меня вопрос к тебе, Алексей Михайлович.

Юрьев подобрался. Предыдущий сюрприз был слишком уж эффектен.

— Помнишь, ты мне рассказывал про Сашу-сибиряка, который не Саша и не сибиряк? Ты с ним общался после воскресенья?

— Да, — удивился Юрьев.

— Ты ему рассказывал всю историю? — прищурился полковник.

— Было дело, — признал Юрьев. — А что, нельзя было? Он же никуда это не понесёт, да и не сможет, кто он такой…

— Интересный вопрос, — процедил Зверобоев. — А он, случайно, не предлагал тебе картину продать? Или там подарить кому-нибудь? В общем, избавиться?

— Да. — На этот раз Юрьев удивился по-настоящему. — Про мотоцикл байку рассказывал… Говорил, что есть вещи… «ну не твои», — вспомнил он Сашино выражение.

— Так я и думал, — с удовольствием констатировал Зверобоев. — Меня этот Саша заинтересовал, уж больно вовремя он появился… Я, правда, сначала считал, что он связан с Гусиным. Заказал детализацию звонков. Нет, Гусиным там и не пахло. А вот со старичком Шкулявичюсом сибиряк перезванивался регулярно.

— Так он агент Шкулявичюса?! — изумился Юрьев. — И поэтому пытается уговорить нас продать картину?

— Вероятнее всего. Но тут есть ещё один момент. Как человек из Сибири мог познакомиться с литовским коллекционером? Нелюдимым и неконтактным? Я предположил, что между ними есть какая-то связь. Какое-то общее звено. Вероятнее всего, человек, которому они оба сильно обязаны.

— Что-то мне такое он рассказывал… — припомнил Юрьев. — Какой-то благодетель, который ему дал денег на свой бизнес… а познакомились они чуть ли не в тюрьме… Но при чём здесь Шкулявичюс?

— Очень даже при чём, — улыбнулся полковник. — Видишь ли, у Шкулявичюса тоже был один момент в биографии. Деньги он получил по реституции. Но это вряд ли бы случилось, если бы не помощь одного человека из России. Человек этот и с получением российского гражданства старику помог, и дом ему в хорошем месте присмотрел. Я, собственно, с этого и начал. И довольно быстро вышел на доброго дядю. Хотите познакомиться? Он сейчас здесь.

— Богатенький Буратино? — брезгливо спросил Гриша.

— Нет. Он другого плана человек. Ну так что?

— А зачем нам с ним знакомиться? — Юрьев тоже почувствовал какую-то глухую неприязнь к неизвестному.

— Это тоже часть реальности, — сказал Зверобоев с каким-то странным выражением. — О которой не стоит забывать.

— Если вы считаете… — начал Юрьев.

— Вот и славно. Я сейчас, — сказал разведчик, быстро допил кофе, встал и куда-то удалился.

— Не могу поверить, — пробормотал Мстиславский. — Как я мог перепутать холсты…

За стенкой что-то взорвалось, и тут же раздались смех и аплодисменты.

— Неприятное какое место, — откровенно сказал Гриша.

— Добра и здоровья. Вечер в хату, — раздалось у него над ухом. — Можно присесть, не помешаю?

Юрьев поднял глаза.

Перед ними стоял высокий человек в дорогом костюме, но без галстука. Лицо можно было бы назвать обычным, если бы не глаза и рот. Глаза были слишком широко расставленные, тяжёлые, неприятные. Смотреть в них не хотелось. Рот тоже был нехороший — почти безгубый, напоминающий разрез. Человек был совершенно лыс. И главное — от него исходило почти физическое ощущение опасности.

Мстиславский буквально съёжился. Потом набрался смелости и спросил:

— Вы кто?

— Кто я? Раб божий, обшит кожей. — Человек усмехнулся и стал ещё неприятнее. — Что, парень мой пропалился? Уболтать не смог насчёт картины той?

Юрьев тем временем собирался с мыслями. Зверобоев всё не появлялся — и, видимо, имел на то причины. Человек выглядел неприятно и даже опасно, но банкир привык полагаться на старого друга: вряд ли он стал бы его подставлять. А вот ситуация с Сашей и в самом деле требовала какого-то завершения.

— Садитесь, — сказал он. — То есть… присаживайтесь.

— И ладно, — сказал неизвестный, взгромоздившись на место Зверобоева. — Значит, не смог Сашка-то. А я-то думал, что сможет парень. У него дар от Бога — убалтывать.

— Он смог, — сказал Юрьев, осознав внезапно, что это правда. — Я бы, наверное, подумал недельку-другую, а потом… Если бы не Степан Сергеевич.

— Ну, Степан Сергеевич… — В голосе незнакомца появилось уважение. — Это человек. Он мне жизнь дал. Мог бы и по-другому поступить. Что я здесь живой сижу — он решил. В большом долгу я перед ним.

«Уголовник», — окончательно решил Юрьев.

— Не примите в ущерб, что сразу не представился, — продолжал незнакомец. — Вас я знаю, и вас я знаю. — Он посмотрел сначала на Юрьева, потом на Гришу. — А я Дмитрий Андреевич Савичев, бизнесмен. Занимаюсь строительством и всяким разным.

Что-то шевельнулось у Юрьева в голове. То ли он читал, то ли смотрел по телевизору. Банкир напряг память, и картинка сложилась.

— Савва? — переспросил он. — «Минсредмашевские»?

— То старые дела. — Савичев махнул рукой. — Кто старое помянет — тот циклопом станет. Время было такое. Бой в Крыму, всё в дыму, ничего не видно. Мы шли на Одессу, а вышли к Херсону… Ну а теперь дела другие, прозрачные. Жизнь резко к лучшему повернула, хотя на повороте многие за борт попадали. Ну да ладно, значит, им туда и дорога была. А я к вам вот так пришёл, открыто, ничего не тая. У меня вот что. Судьба меня помотала сильно, всякого навидался. И особенно как людей добрых бабло портит. Ни одного не видел, чтобы не испортился от денег. Особенно если шальные, чтоб бах — и свалилось. Сваливаются деньги — бах-бабах, — и человек тоже валится. Никому денежки шальные счастья не приносят. Обязательно гадостью какой-нибудь займётся человек. Сам через это погибнет, других погубит…

Гриша бросил на разглагольствующего «бизнесмена» злобный взгляд. Ему очень хотелось уйти, но он не решался.

— И вот было дело. Помог я одному фраеру деньжат немного стрясти. С государства литовского. Ну, себя тоже не обидел. Но и человечку досталось кое-что. На пропитание. Я думал — сейчас он пустится в тяжкие… пьянка, бабы, вот это вот всё. Он-то всю жизнь нищебродом был, такие обычно на это и ведутся… И вот представьте — нет! Как жил, так и живёт…

— Вы о Шкулявичюсе? — догадался Мстиславский.

Савичев улыбнулся, на этот раз поприятнее:

— Догадливый ты. О нём, родимом. Я ему и здесь помог устроиться. И то же самое: живёт себе человек мирно, по понятиям, безо всяких безобразий. Только картинками своими и дышит. И, что характерно, не просит ничегошеньки. Сам справлялся. Очень это… ну… — Он пощёлкал пальцами, но нужного слова не нашёл. — И решил я так: не простой он человек. Не всяким разом такое бывает. И значит, я тоже не так просто возле него появился.

— Ну ясно, — сказал Юрьев. — Вы нас тоже сейчас будете просить картину продать. Но наш банк на это вряд ли пойдёт. Умный продаёт то, что умеет, дурак — то, что имеет. Мы не продадим. Над нами все потом будут смеяться.

Лысый оскалился:

— Ой, ну, ты меня уже насмешил, мил человек. Поаккуратней-то со словами. Слово, оно не воробей. Как Плейшнер: вылетит — не поймаешь. А что смеяться будут, так того не бойся. Лучше пусть над тобой посмеются, чем поплачут. От смеха-то ещё никто не умирал. Кроме тех, кто шутканул неудачно. Язык длинный, он до киллера доведёт. Или отрежут его, хорошо если только его. В гаремах нет плохих танцоров. Так что на шутку твою я не обиделся и забуду про это, вот сейчас прям и забуду. Это дураки только шутки запоминают. А умные они шутников помнят, а слово им не в обиду. Правильный человек не обиду глотает, а обидчика… Да чего я тебя учу. Расстроил ты меня. Крепко. Ладно, раз пошла такая пьянка — режь последний помидор. Не продаёшь картинку — ну и Бог с тобой. Давай тогда по-другому сделаем. Поменяй, — сменил тон Савва. — Махнем не глядя, как на фронте говорят. Вот на эту.