Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 66)
— А в чём мораль басни? — переспросил Юрьев.
— А я это к тому, — сказал Саша, — что картину эту с фотографией у вас сейчас первый раз угнали. Нашли, правда. Но кусок здоровья у тебя, Михалыч, эта штука отъела. Так ведь? Отъела! Тут как с парашютным спортом. Если первый раз прыгнул и не получилось, значит, не твоё оно было. Вот я и вспомнил за тот мотоцикл. Продал бы я его тогда сразу — меньше бы судьбу искушал. Потому что бывает так по жизни — ну не твоя вещь. Не твоя. И всё тут. А раз не твоя, отдай и не греши. Сдай на базу. Тебе зачтётся.
— Как так сдать? — зло сказал Мстиславский. Ему Сашина история совсем не понравилась, и он не желал этого скрывать.
— Ну, я не знаю. — Саша обезоруживающе улыбнулся. — Я просто рассказал. Чуйка у меня на заморочки. Хотя, конечно, не моё дело, — закончил он и переключился на еду.
За столом повисла тишина. Сашино выступление сбило позитивный настрой. Юрьев внезапно почувствовал себя неуютно, как будто он лежал в тёплой ванне и внезапно потянуло сквозняком.
— Нет, ну как продать-то? — спросил он, вертя вилку в левой руке. — И кому?
— Да обычно, — отозвался Саша, посыпая кусок мяса перцем. — Объявить аукцион, например. Чтобы часть выручки — детям. Больным. Доходяжечкам. Сиротушкам. Банк сироткам помогает, святое же. Вот этому вашему… Шкулявичюшу, — он произнёс имя сквозь непрожёванное мясо, — продать… Он же шену выше рынка дашт. И всем хошошо будет. — Мясо мешало сибиряку правильно выговаривать слова. — А кстати, у меня вопрос, только он не по теме. Вера моя спрашивает. Кто из вас в шампанском разбирается? — Он посмотрел почему-то на Мстиславского.
— Я вообще не принимаю алкоголя, — сказал Гриша. — Только чай.
В этот раз Юрьев очень пристально и подозрительно посмотрел на Гришу. Задумался о чём-то. Но промолчал. Ничего не сказал.
— Правильно, — уныло вздохнул Саша. — У нас непьющих знаете, как уважают? Вот у меня на лесопилке два брата-акробата. Зашитые. Я им отдельно премиальные плачу. За трезвость. Один, правда, всё-таки раз сорвался. Серьёзно так сорвался. Три недели не просыхал. Горячка белая была. Вижу, погибает человек. Ну я ему и сказал, что вот тут прямо в лесу его сейчас и закопаю и никто не найдёт. И, честное слово, закопал бы. Так гуманней. А то уже кишки изо рта у человека наружу лезть начали. И что же? Подействовало. Я бы вас, Григорий, к себе на работу взял. Непьющие — святые люди. Жаль только, живут напрасно.
Мстиславский засмеялся.
— На лесопилке от меня толку не будет, — сказал он. — Я бледный асфальтовый цветок. Как бревно пилят, я только на картинах видел и на фотографиях.
— Да бревно любой распилит! — Саша замахал руками. — Только над пилящими должен командир стоять! Начальник! Трезвый! Дело знающий! Куда чего девать! Круглое катать, плоское переносить!
Профессор Лобанов, тем временем уничтоживший большой кусок говядины — от неё осталось только жирное пятно на тарелке, — включился в разговор и рассказал, как его сосед по даче, академик Вартапетян, в нетрезвом виде попытался распилить бревно бензопилой и что из этого вышло. Рассказ был смешным, особенно из-за лобановской манеры говорить так, будто он читает лекцию.
Тут наконец подъехала Ирина Дронова. Гриша принялся за ней галантно ухаживать, Саша тоже засуетился. Дама заказала розового вина, остальные решили не отставать. Вечер вошёл в нужную колею и покатился мягко и плавно, как дрезина по рельсам.
Юрьеву вдруг сделалось весело. И хорошо на душе. Однако где-то в глубинах подсознания ощущение какого-то гвоздя, забитого в голову, никак не отпускало.
Пятница. 25 ноября
21:40. Зверобоев. САВВА. Мстиславский. Юрьев
Бдщ! Бдщ! — доносилось из соседнего помещения.
— Хотите пострелять? — спросил Зверобоев. — Занятия стрельбой полезны для здоровья. Улучшают зрение, укрепляют пресс, способствуют правильной осанке. А главное, психотерапевтический эффект. Помогают избавиться от комплексов, страхов и угроз. И тех, кто может угрожать. Попробуйте. Рекомендую «Глок».
— Спасибо, я бы лучше из рогатки, — пробормотал Мстиславский. Ему было откровенно неуютно. Красные кирпичные своды давили на него, а звуки выстрелов со всех сторон пугали.
— Насчёт рогатки не знаю, а вот арбалет — рекомендую, — серьёзно заметил разведчик. — Он — лучше для художников. Способствует правильной постановке руки. А вот гравёру лучше шпага, фехтование.
— Степан Сергеевич, дорогой, я что-то не понимаю. Вы нас вот зачем сюда пригласили? Пострелять? Я-то пожалуйста. У меня грамота от генерал-лейтенанта Расщупкина за меткую стрельбу имеется. Я это дело люблю. Но Гриша-то… он вообще оружия в руки не брал никогда. Вы что-то опять задумали? — задал наконец прямой вопрос Юрьев.
До сих пор банкир не замечал за Зверобоевым страсти к театральным эффектам. Так что, когда тот пригласил его на разговор в стрелковый клуб, он воспринял это без всякого понимания. К тому же полковник отказался что-то объяснять.
Клуб, как ни странно, находился почти в центре Москвы, в подвалах древнего винно-водочного предприятия. В двухтысячном оно закрылось, а цеха заселили всякие-разные лавочки. Несколько помещений, где раньше стояли бочки, арендовал тир. За последние годы он расширился, захватил почти весь цокольный этаж и стал предлагать самые разные услуги — от зомби-квеста и страйкбола до проведения банкетов. Поесть тут можно было в нескольких местах. Сейчас Юрьев и коллеги сидели в маленьком кафетерии и пили на удивление хороший кофе. Лицензии на реализацию алкоголя у владельцев клуба не было, да и выпивка была не очень-то совместима со специализацией заведения. Сюда ходили пострелять. А в нетрезвом состоянии это и затруднительно, и опасно.
— Видишь ли, Лёша, — сказал Степан Сергеевич. — Может так получиться, что ты захочешь пообщаться с одним человеком. А может быть, не захочешь. Здесь он будет через какое-то время. До этого мы успеем обсудить всякие вопросы. Их есть у нас. Я имею в виду историю с картиной и фотографией.
— Какие вопросы? Всё же закончилось? — не понял Мстиславский.
— Не совсем, — не согласился Зверобоев. — Остались ещё темы по некоторым товарищам.
— Про Гоманькова? — догадался Юрьев. — Кстати, что с ним и где он? На работу Иван Иванович ходить перестал. Я звонил — трубку не берёт.
— Есть в Подмосковье небольшой монастырь, — медленно проговорил Степан Сергеевич. — Он теперь при нём. Пристроил я его туда. У меня хороший контакт с настоятелем. Он из наших. Человек сложной судьбы… И коллеги туда ходят. — Он задумался, потом продолжил: — Заявление по собственному Иван Иванович написал, оно у меня, если что. Но можно его и уволить по статье. Он, в общем, заслужил. На Гусина работал.
Откуда-то донеслась автоматная очередь. Чувствительный Мстиславский вздрогнул.
— Гусин был хитёр бобёр, — продолжил Зверобоев. — Шантажировал Гоманькова. Тот его боялся как огня. Роман для начала попросил его о сущей мелочи. Провести на субботнее мероприятие пару своих людишек.
— А в чём проблема-то? — не понял Юрьев. — У нас что, Кремль? Да к нам можно зайти по бумажке от газеты «Волчьехренская правда»!
— Ну, не столько провести, сколько, гм, не заметить, — объяснил безопасник. — Упустить в случае чего. В общем, прикрыть. Гусин не мог допустить, чтобы ниточка дотянулась до него. Ему просто не повезло, что я засомневался в Гоманькове раньше.
— Вы сказали — пару человечков? — включился Мстиславский. — Там вроде был только один?
— А вот тут не повезло уже Гусину, — сказал Зверобоев. — Он ведь планировал сначала скандал и в газете, и в Интернете устроить. Вторым должен был быть очень популярный в Сети блогер. С огромной аудиторией. Он бы в любом случае отписался. С блогеров взятки гладки. И тут уже был бы реальный скандал. Газеты-то сейчас не все читают, а Интернет — сила. Вот жизнь пошла: вечером не только на улицу — в Интернет выйти страшно. Сеть, как и смерть, забирает лучших. Но тут неприятность одна случилась — блогера того повязали с травкой. Я не нарочно. Просто совпало. К тому же полицейским показалось, что графоман тот назвал их нехорошими словами. У них на такие слова слух, как у оперных певцов. Даже лучше. Менты иногда слышат то, что никто больше не слышал. Теперь у парня неприятности.
— Поня-а-атно, — протянул Гриша. По его лицу было видно, что он не на стороне полиции.
— Вы не любите реальность, Григорий, — укоризненно сказал Зверобоев.
— Реальность нашу? — Мстиславский сморщился, как от кислого. — Я не люблю произвола, насилия и бессилья. Даже если человек виновен, это ещё не значит…
— Нет, Григорий, вы не любите именно реальность, — с нажимом сказал Степан Сергеевич. — Вам она неинтересна и отвратительна. Вы выталкиваете её из своего сознания. Она вам мешает. Вам хочется думать об интересном. О живописи, об искусстве, о литературе… О зелёном чае, наконец. А то, что у вас под носом, вы не любите и не видите. В результате страдаете сами и заставляете страдать окружающих.
Лицо Мстиславского побелело.
— Степан Сергеевич… — начал он, привставая.
— Сядьте! — Голос полковника прозвучал, как короткий глухой выстрел. — Дайте мне две минуты. И если вы после этого скажете, что не заслужили эту маленькую лекцию, я… очень удивлюсь.