Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 53)
— А, украден… — Голос Гриши стал усталым, понимающим. — А кто украл? Агенты Ротшильда? Инопланетяне? Масоны?
Кто-то в зале засмеялся.
— Кстати о масонах и кражах, — развил успех Гриша. — Чтобы вы себе представляли, в какой атмосфере творили мастера поставангарда, откуда у них этот сюрреализм… В тридцатые большевики начали основательно ломать старую Москву. Под предлогом расширения улиц и всего такого прочего. И вот, сломали старый дом в центре. А там в подвале оказался потайной зал для масонских сборищ. Времён Александра Первого. Украшенный статуями, росписями… Ценнейший архитектурный памятник. Но большевикам было всё равно, они всё доломали. В последний момент художник Брусиловский сумел пробраться в подвал и вынести оттуда несколько фрагментов лепнины — с изображениями зодиакальных божеств. Держал он их у себя на чердаке, показывал знакомым… Так на него донесли, и он был арестован. За кражу социалистической собственности! Понимаете, какой абсурд? Вот такие были времена… Ну и что могли рисовать люди, которые во всём этом жили?
Публика загудела. Байка из прошлого, в отличие от невнятной искусствоведческой речи, задела за живое. Кто-то что-то сказал о московской градостроительной политике. Начался шум. Мстиславский кричал:
— Уважаемые господа, можно чуть потише?!
Тем временем неприметный человечек из технической службы Департамента безопасности вбежал в комнату, наклонился к уху Зверобоева и что-то прошептал.
Тут же на мониторе показали светловолосого парня в клетчатом пиджаке с кожаными локтями и джинсах.
Зверобоев вопросительно посмотрел на Гоманькова. Тот покачал головой:
— Не знаю такого. Хотя… может, м… видел где-то. Может, у нас. Но не припомню. Наверное, где-то в низовом звене. В пиар-отделе, кажется, — прищурился Гоманьков. — Выясним.
— В хозяйстве Дроновой? — переспросил Юрьев. — Ира допустила утечку?
— Вряд ли, — покачал головой Гоманьков.
— Ну что, надо этого типа с длинным языком брать и провести беседу, — хищно потер ладони Юрьев. От мысли, что сейчас всё может разрешиться, буквально чесались руки.
— Нет, — остановил его Зверобоев.
Юрьев посмотрел на полковника с недоумением.
— Мы не можем даже допросить этого человека, Лёша, — сказал Зверобоев. — Он не сделал ничего предосудительного. Я уверен, что он прекрасно знает свои права, закон на его стороне.
— Но ведь… — дёрнулся Алексей Михайлович — и не закончил фразы: Зверобоев был прав. — Ну хоть людей за ним пустить? — спросил он, глядя на Гоманькова; тот отвёл глаза.
— Уже пустили. Моих, — добавил Зверобоев. — Если он местный, то ваших банковских он может знать.
— Логично, — согласился Юрьев.
— Ну а теперь мы подождём-посмотрим, кто найдётся любопытный и придёт задавать лишние вопросы, — подытожил Зверобоев. — Я думаю, этот парень не один. Тут есть кто-то ещё. Который будет выяснять, что мы задумали. И сильно ли испугались.
14:20. Гоманьков. Зверобоев. Юрьев
— Ну? — Юрьев в нетерпении привстал.
— Не нукай, Лёша, — оборвал его разведчик.
Юрьев не обиделся — ему было не до обид.
— Хорошо, — сказал он. — Что удалось узнать?
— Как тебе сказать… — начал Зверобоев, присаживаясь. — К Мстиславскому, Дроновой и Анохину с вопросами подходили шесть человек. Каждому они скормили свою версию событий с какой-то отличительной деталькой. Всем под большим секретом, разумеется. Посмотрим, какая версия выплывет.
— Ну а сейчас что-то сказать можно? — Алексей Михайлович покосился на Гоманькова, который агрессивно насупился.
— Можно, — неожиданно ответил Зверобоев. — Ничего страшного, — добавил он. — Завтра всё решится, а Лёша заснуть не сможет, нам это надо? В общем, так. Двоих мы отмели сразу.
— Почему? — не сдержался Юрьев.
— По возрасту. Один — тринадцатилетний. Сын кассирши из отделения банка на Пресне. Она его с собой взяла. Очень пытливый парень, сериалы смотрит детективные… Предложил помощь в расследовании. Далеко пойдёт.
Гоманьков усмехнулся.
— Вторая — Ариадна Роальдовна Серебрянская, — сказал Зверобоев.
На этот раз улыбнулся Юрьев.
— Она к кому подходила-то? — поинтересовался он.
— К Ире Дроновой, — с сочувствием ответил Зверобоев. — Душу из неё вытрясла.
— Ариадна — она такая, — сказал Алексей Михайлович.
Серебрянская была раньше многие годы руководительницей секретариата банка, а ныне — заслуженной пенсионеркой. Почтенная дама семидесяти пяти лет от роду, твёрдая, как кремень, и преданная родной кредитной организации абсолютно и безоговорочно. Всеми уважаемая, она неизменно получала приглашения на банковские и околобанковские мероприятия и всегда являлась на них, как на работу. И никогда не забывала сообщить руководству своё мнение о происходящем вокруг. Странно было бы, если бы Ариадна Роальдовна не обеспокоилась таким чрезвычайным происшествием, как кража.
— Остальные — мелкие клерки, — закончил Зверобоев. — Особо не интересовались — так, пара вопросов. Кроме Кочеткова.
Для того чтобы вспомнить, кто такой Кочетков, Юрьеву понадобилось секунды три. Потом из памяти выплыл образ молодого человека из команды Дроновой. Тот, что замещал Репину, пока та была в декрете…
— Кочетков подошёл не к Дроновой, — тем временем докладывался Гоманьков, — а к Игорю Анохину. Говорил с ним долго. Интересовался всеми подробностями. Переспрашивал.
— Запись вёл? — предположил Зверобоев.
— Я у Анохина спрашивал, тот говорил — мог, — аккуратно скруглил Гоманьков. — Какой-нибудь микрофончик за лацканом. Сейчас всякой шпионской техники развелось — ужас просто, — искренне сказал он.
— Ну и какую версию ему выдали? — перебил Юрьев.
— Что с Апятовым вроде как всё нормально, а второй экземпляр «Правды» ты, мол, сам лично контрабандой вывез из Португалии. Без декларации и документов, — добавил Зверобоев. — И что тебя задержали на таможне. И даже уголовное дело завели.
— А ведь Кочетков был в галерее в день кражи, — напомнил Гоманьков.
— А ты что скажешь про Кочеткова? — прищурился Зверобоев.
Юрьев откинулся на стуле, задышал глубже. Подумал о парне. И почти увидел, как его собственный разум лихорадочно строит пирамиду из мелких впечатлений. Которая должна свидетельствовать о том, что Кочетков никогда Юрьеву не нравился, что он всегда был подозрителен… и конечно же во всём виноват, кто же ещё, это же было очевидно с самого начала.
— Ничего сказать не могу, — твёрдо сказал банкир. — Мне он всегда казался толковым. Не орёл, конечно, но парень как парень.
— Орлом, Лёша, вылупиться надо, — ответил Зверобоев и кинул взгляд на Гоманькова. Тот потупился.
Алексей Михайлович заметил — и отлично понял, о чём говорили без него.
— Я ещё нужен? — спросил он.
— До завтра — нет, — завершил разговор Зверобоев. — Вообще, лучше передохните немного.
— Я тоже могу передохнуть? — Гоманьков бросил на Зверобоева подозрительный взгляд.
— Да, конечно, — легко и как-то очень уж добродушно согласился полковник. — Сейчас вам и вашим лучше не отсвечивать лишний раз. Всё сделаем сами, силами дружественной, так сказать, организации. Если честно, вы мне сейчас только мешаете. Погуляли бы где-нибудь…
— Вот так прямо мешаем, — наигранно обиделся Гоманьков. — Тогда я в баньку поеду. Попариться.
— Лёгкого пара, — великодушно пожелал Зверобоев. — До завтра.
— До завтра, — ответил Гоманьков.
Юрьеву показалось, что в глазах руководителя службы безопасности что-то мелькнуло. Какой-то азарт… или предвкушение?
Воскресенье. 20 ноября
12:45. Юрьев
Кажется, это называется «перегорел».
Всю ночь перед воскресным приёмом для прессы Юрьев ворочался и не мог заснуть. В голове теснились разные гипотезы, прокручивались варианты развития событий. Он пытался выстроить линию защиты на каждый из них. Путался, сбивался, злился. Считал слонов в нечет и в чёт и всё-таки не уснул. По сдержанным вздохам жены понял, что она чувствует его состояние и тоже не спит. Поэтому потихоньку выбрался из постели и ушёл в кабинет. Включил настольную лампу, посидел за столом, вычерчивая что-то невразумительное на листе бумаги.
Банкир прекрасно понимал полную бессмысленность таких ночных бдений. Решения, принятые глубокой ночью, наутро обычно начинают казаться невразумительными. Организм просто обманывает себя, подсовывает на первый взгляд вполне логичное соображение, тут же его одобряет, чтобы с чистой совестью отправиться спать. Потом утром разбитый встаёшь. Зато с чистой совестью. Мол, обо всём подумал в тишине.
Только часам к трём Юрьев забылся на диване, накрывшись пледом.