Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 52)
Разговор продолжался минут пять. Принесли утку и графин. Георгий Константинович их едва заметил.
Наконец всё кончилось. Багровый от гнева посетитель опрокинул стопочку, тут же добавил. Отломил от утки ножку, но есть не стал. Ему нужно было успокоиться и прийти в себя.
Итак, его только что шантажировали. Довольно грязно, но, надо признать, успешно. Шантаж — это такая просьба, в которой вообще-то трудно отказать. Рита откуда-то пронюхала про пять работ, которые Георгий Константинович лет пять назад толкнул голландцам сверх заявленного тиража. Тогда ему очень нужны были деньги, а делать что-то оригинальное не было сил. Вот он и отпечатал лишние экземпляры работ, которые ранее продал одному крупному французскому коллекционеру. Думал, никто не узнает. А вот оно как вышло… Скандал может быть. Репутации — конец. С другой стороны, ничего особенно ужасного Рита от него не потребовала. Всего лишь присутствие на одном мероприятии, на которое он не собирался идти. И, если понадобится, сказать несколько слов по вопросу, по которому он предпочёл бы не высказываться.
С другой стороны… Может быть, не всё так страшно? Но сначала нужно предупредить. А если кто-то контролирует его телефон? Фотограф слышал, что теперь всё покупается и продаётся, в том числе и это. Детализация звонков стоит, кажется, тысячу долларов… сейчас, наверное, больше… но ведь, вероятно, можно купить и записи разговоров? Лучше подстраховаться.
Посетитель харчевни постучал вилкой по тарелке. Тут же появился молодой парень-кавказец.
— Ещё водочки, дядя? — предупредительно спросил он.
— Нет, — ответил Степаниди. — Левон-джан, дай-ка мне, дорогой, свой мобильник.
Парень если и удивился, то ничем себя не выдал. Молча достал из кармана маленькую золотую коробочку и протянул Георгию Константиновичу.
Тот уважительно посмотрел на официанта. Сотовый телефон — единственная вещь, которой мужщины меряются, у кого меньше. Степаниди вытащил из кармана свой огромный смартфон, нашёл на нём какой-то номер и потом долго пытался тыкать толстыми пальцами в малюсенькие кнопочки на золотой коробочке официанта. Потом бросил это бесполезное занятие.
— Левон-джан, — наконец сдался он, — у тебя глаза молодые. Будь добр, родной, набери мне вот эти вот циферки.
Суббота. 19 ноября
08:00. Валентина. Юрьев
Этот день не отличался от других ничем. Так же мерзко пропиликал будильник. Так же хрипло орали за окном вороны, сбиваясь в чёрные стаи. Так же мучительно просыпался огромный город, утомлённый после тяжёлой рабочей недели.
Хотя одно отличие имелось. Всего одно, но очень важное.
Впервые за многие годы Алексей Михайлович Юрьев, капитан корабля под названием «Порта-Банк», не хотел идти на работу. Даже не на работу, а на открытие выставки для своих же сотрудников. Лёгкое, ни к чему не обязывающее мероприятие, скорее развлечение.
Банкир нервничал.
Обычно он доверял подчинённым делать всё, что им делегировалось, оставляя себе только то, с чем не справиться больше никому. Отчасти поэтому у него было достаточно свободного времени, чем мало кто из руководителей такого уровня мог похвастаться. И вот теперь решением его проблем занимались скромные, многократно проверенные люди. А он мучился, потому что не чувствовал вожжей в руках. А вдруг коллеги что-то недоделают? Ошибутся? Упустят какую-то мелочь? На что-то закроют глаза или просто недооценят? Любая ошибка грозила катастрофой.
Такое случалось не в первый раз. Но никогда ещё он не оказывался настолько беспомощным. Как правило, Юрьев лично участвовал в решении всех ключевых вопросов и проблем. Но вот сегодня ему осталась роль наблюдателя, зрителя, пассажира.
Валентина, чутко уловив настроение мужа, без лишних слов помогла собраться. И не стала спорить, когда он отказался взять её с собой.
— Не сегодня, Валюша. Это — рутина. Мы с тобой в понедельник на настоящий приём отправимся. Там серьёзные люди соберутся. У тебя будет важная задача.
— Какая?
— Затмить всех!
Когда Юрьев сел в машину, Валентина украдкой перекрестила его вслед, хотя обычно так не делала. Но очень уж было похоже, что муж отправляется на бой.
10:30. Сотрудники
До официального открытия выставки для сотрудников банка, их друзей, знакомых, членов семей устраивался закрытый субботний предварительный показ экспозиции. Люди начали приходить уже часов с десяти. Бродили по фойе, сбивались в группки по знакомствам, болтали. Слышался смех.
В толпе Юрьев заметил незнакомцев. Намётанный глаз вычленил среди них людей Зверобоева. Понятно: им поручено наблюдать за собравшимися, не привлекая внимания. Ведь «опричников» Гоманькова старожилы ПортаБанка знают в лицо. Держатся парни расслабленно, но уверенно. Сторожевых псов из себя не корчат. Одеты неприметно, одинаковой формой себя не выдают, разве что стрижены коротко. Ну, да так сейчас половина офисных тружеников стрижётся.
В одиннадцать Алексей Михайлович прошёл на подиум, где его уже ждала Грачёва с микрофоном. Зачитал короткое дежурное приветствие. Всё прошло гладко, он нигде не сбился. Но и сосредоточиться тоже не мог. Его взгляд — помимо воли — обшаривал пёструю толпу собравшихся. Если прав Зверобоев — а он обычно оказывался прав, — кто-то из этих людей сейчас готовит первый, пробный удар по банку, по самому Юрьеву. Кто? Кое-как завершил речь, дождался вежливых аплодисментов. Откланялся, пообещав присоединиться позже, и передал микрофон Грише Мстиславскому.
Искусствовед ободряюще улыбнулся. Дескать, не беспокойтесь, командир, солдат знает свой манёвр.
Юрьев двинулся по коридору на негнущихся ногах, а в спину ему нёсся воодушевлённый голос Гриши:
— Современный художественный язык манифестирует возможность неантропоморфного, вне-гуманистического переживания, свободного от привязки к традиционному субъекту, который опознаётся уже не как человек и даже не как образ человека, а как сон человеческого разума, ложное бытиё ложного сознания. На смену эстетике отображения реальности, сколь угодно идеализирующей, приходит эстетика отражения реальности — в смысле отражения атаки, агрессии. Картина уже не копирует реальность — она противостоит ей…
Войдя в переговорную комнату, банкир перевёл дух. Помещение походило на штаб. Большая жидкокристаллическая панель стояла на столе у стены. Её экран делился на двенадцать секторов, на каждый из которых выводилось изображение со скрытых видеокамер. Их установили буквально за одну ночь люди Гоманькова, сломив сопротивление Грачёвой. Причём камеры ставились качественные, с приличным разрешением, широкоугольными объективами, дающими хороший обзор, и даже передающие звук, что в охранных системах пока ещё считается роскошью. Чтобы подсластить пилюлю, Юрьев пообещал Грачёвой в качестве спонсорской помощи оставить всю смонтированную технику после окончания операции. Трудно сказать, была ли рада Грачёва такому подарку, но отказываться не стала. Что-то, видать, сдвинулось в сознании директрисы.
Звук транслировался на монитор не со всех камер одновременно, а только с той, которую выбирали. Сейчас зелёная рамочка на одном из кадров показывала, что была задействована та, что смотрит на главный зал выставки. Гоманьков, Зверобоев и Саша-сибиряк слушали, как самозабвенно вещает Гриша.
— Искусство советского периода — искусство, противостоящее реальности, которая перестала быть реальной, а стала машиной производства и воспроизводства фальши. — Мстиславский в этот момент был удивительно похож на токующего глухаря. — Телеологическая устремлённость советского мира, примат должного над сущим оборачивался катастрофическим обесцениванием экзистенциально данного, что, в свою очередь, лишало смыслового обеспечения и саму перспективу светлого будущего, во имя которого жили и трудились советские люди. Искусство как бы попадало в двойной капкан: прямое и честное отображение реальности воспринималось как карикатура на идеалы, а изображение идеалов — как обвинение, бросаемое реальности… В этом смысле поставангард — попытка разорвать порочный круг путём встраивания в сердцевину конструкции в качестве непрозрачного экрана. Это течение вышло из «Чёрного квадрата» как идеальной заслонки…
— Красиво излагает, — оценил Зверобоев.
— И без бумажки, — добавил Гоманьков. — Человек-магнитофон. Вроде слова русские, а понять ничего не могу.
— Это ты зря, — заметил Юрьев. — Из всех искусствоведов он самый внятный. Всё очень доступно излагает. Любой с тремя классами образования поймёт. С остальными переводчик нужен.
Гоманьков не понял юмора начальника.
Тем временем Гриша начал представлять заглавные работы выставки. Начал он, разумеется, с живописи. Фотоработы сегодня должна была представлять Грачёва.
Мстиславский не успел войти во вкус повествования об истории создания «Небыли». Из толпы раздался голос — молодой и наглый:
— А картина-то сама тут где? «Небыль»?
— Картина? Ну, так вот же она, прямо перед вами стоит… — начал было Мстиславский, но тот же голос перебил его:
— Это не оригинал, а копия, подделка! Подлинник украден! Нас тут банк обманывать пытается, — выкрикнул всё тот же голос.
— Та-а-ак, — очень спокойно сказал Зверобоев. — Началось.