Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 39)
— Политика? — ещё более подозрительно прищурился Лобанов.
— Нет, — ответил Степан Сергеевич. — Скорее криминал. Жертвой которого наш общий друг стал. Я ему помогаю. И давайте уже сразу выясним один момент. Я знаю, кто вы и как вы относитесь к специальным службам…
— Карательным органам. — Профессор неожиданно и неприятно ухмыльнулся, показав мелкие ровные зубы.
— В таком случае вы должны знать, как они были устроены, — как ни в чём не бывало продолжил Зверобоев. — Я не из «пятёрки», а из «единички». В другой моей жизни я — американский профессор. Когда вашего отца арестовали, я преподавал тупоголовым американским студентам философию Беркли. А они открыв рот глазели, как у меня из теоремы вытекло доказательство… Я это говорю не для того, чтобы вам понравиться или оправдаться. Просто не считаю нужным платить по чужим счетам. В том числе репутацией.
— Мм… — протянул Виктор Алексеевич. — Позвольте один вопрос. Как вы относитесь к тому, что делалось тогда? Ну… к советской власти? Мне важно это услышать, — быстро добавил он.
— За последние двадцать лет, — сказал Зверобоев, — моё отношение к ней существенно улучшилось.
— У меня тоже, — неожиданно сказал Лобанов. — То есть отца я им конечно же не прощу.
Но в целом… Ладно, вы человек занятой, давайте делом займёмся. Что вы хотите знать?
— Как устроен рынок коллекционной фотографии. Желательно с самого начала. Что-то я знаю из разговоров с Лёшей. Но что-то — хуже, чем ничего. Мне нужна полная картина.
— Вы знаете, что такое заявленный тираж? — Профессор принялся расхаживать параллельно доске, туда-сюда, заложив руки за спину.
— Слышал. Но лучше с самого начала. Я не уверен, что верно понял то, что мне говорили.
— Ну что ж… — Лобанов осторожно почесал переносицу. — Давайте с самого начала, с нуля. Ценность любого объекта пропорциональна его редкости. Если нечто существует в единственном числе, оно стоит дороже, чем то, что существует в миллионах экземпляров.
— Каждая горелая спичка по-своему уникальна, — заметил Зверобоев.
— Остроумно, — оценил профессор. — Но горелая спичка ничего не стоит. Её ценность заведомо нулевая.
— Или треснувший бриллиант, — тут же парировал Степан Сергеевич.
— Треснувших алмазов вообще-то больше, чем целых, — нервно сказал Лобанов. — К тому же трещину можно сделать в любом камне. Уникальность же — как раз то, чего добиться трудно, а подделать сложно. Но это уже философский спор…
— Кстати, — усмехнулся Зверобоев, — а что там написано на доске? Мне кажется, что здесь преподавали логику. Причём для философов. Судя по слову «профсоюз»…
— Действительно, — признал Лобанов, — мой коллега лекции читает… А как вы поняли?
— Знакомая схема. Слово «чулки» означает материальный объект. Слово «справедливость» — абстрактное понятие, совершенно нематериальное. Вопрос: куда отнести «профсоюз» и «стыд»? Материальными предметами они не являются, чистыми абстракциями тоже. Что же это?
— И что же это? — заинтересовался Лобанов.
— На эту тему существуют разные мнения, — дипломатично отвёл вопрос Зверобоев. — Вернёмся к нашим баранам. Так что же с уникальностью?
— Весь художественный рынок стоит на том, что предмет искусства уникален, — продолжил Лобанов. — Причём уникален абсолютно. Можно сделать копию чего угодно, кроме творения выдающегося мастера. Например, построить по старым чертежам здание, и оно будет в каком-то смысле не хуже оригинала. А вот любая копия «Моны Лизы» проиграет оригиналу. Любая!
— А это не самовнушение, по-вашему? — спросил Зверобоев.
— Ну…
— А в случае современного искусства? — заинтересовался разведчик. — Контемпорари, так сказать, арта?
— Совриск[4], в смысле? Вы имеете в виду всякие кучи мусора, писсуары, прибитые к стене коробки и тому подобное? Работает тот же принцип. Хотя, конечно, бывают проблемы. Вот, скажем, Дэмьен Хёрст, есть такой английский художник… В девяносто первом году он создал произведение под названием «Невозможность смерти в сознании живущего». Аквариум с формалином, в котором был подвешен труп тигровой акулы. Так вот, акула была неправильно законсервирована и в конце концов протухла. Тогда Хёрст купил другую акулу и сделал такую же работу. А на вопросы: «Это та же самая работа или другая?» — отвечал: «Конечно же та же самая».
— Интересно, сколько стоила эта акула, — пробормотал Зверобоев.
— За неё заплатили двенадцать миллионов долларов, — сообщил Лобанов. — Но это, конечно, дорого. Тот же Хёрст делает вполне бюджетные вещи. Скульптуры, небольшие шелкографии. Где-то за сотню тысяч долларов каждая.
— Интересно, сколько продаётся подделок, — пробормотал гость. — И может ли сам автор отличить свою работу от чужой.
— Есть такая проблема, — признал Лобанов. — Но это всё-таки совриск, совсем особый мир. А вот фотография — как быть с ней? С одного негатива можно отпечатать сколько угодно позитивов. И они будут не хуже оригинала… собственно, оригинала как такового и не существует. Что из этого следует?
— Что ценностью должен обладать негатив, — ответил Степан Сергеевич. — Он-то уникален.
— Не-э-э-эт! — торжествующе сказал Лобанов. — Не забудьте, что негатив сам по себе не имеет эстетической ценности. Его нельзя повесить на стенку. Так что победила другая концепция. Уникальность фотографиям придаётся искусственно. То есть условно. Благодаря системе ограниченного тиража.
— Вот с этого места, пожалуйста, поподробнее, — попросил Зверобоев.
— Система такова. Фотохудожник, который работает или намеревается работать на рынке коллекционной художественной фотографии, связан жёсткими правилами. Он заранее заявляет тираж, которым будет отпечатана та или иная его работа. Может назвать любую цифру в разумных пределах: пять или двадцать пять. Или что-то вроде того; хоть двести двадцать пять. Но надо понимать, что чем больше тираж, тем меньше стоимость. Всё как на бирже. Плюс два авторских экземпляра для себя, для выставок, но их продавать уже нельзя. Всё, что напечатано свыше заявленного тиража, ценности не имеет.
— А негатив?
— Негатив не предмет коллекционирования. Он не стоит ничего. Его можно подарить как сувенир обладателю коллекционного экземпляра. Некоторые так и делают. На неспециалистов производит впечатление.
— И что, дополнительные экземпляры нельзя продавать?
— Продавать — нельзя. Печатать можно. Фотограф — хозяин своей работы. Дополнительные снимки можно показывать на выставках, дарить друзьям, оформлять ими офисы. Но попытка продажи мгновенно убьёт репутацию.
— Очень интересно. А в течение какого времени можно делать копии с негатива?
— Мне нравится ваш ход мысли. — Профессор посмотрел на посетителя одобрительно. — Тут мы подходим к важнейшим понятиям. Знаете, что такое винтаж?
— Знаю. Но догадываюсь, что в фотоискусстве это слово может иметь особое значение, — дипломатично высказался Зверобоев.
— Верно. Винтажная фотография — снимок, отпечатанный лично автором или под его руководством в относительно короткий период времени после съёмки.
— Насколько короткий?
— За это время не должно произойти смены технологий фотопечати. И не должен смениться печатник, если печатал не сам автор.
— А с печатником что не так?
— Видите ли, даже автор никогда не сможет сделать два полностью идентичных отпечатка. Подержал под увеличителем на секунду дольше, раствор стал на два градуса холоднее — всё отразится на снимке. В случае же с печатником различия ещё заметнее. Если, например, Пётр, который печатал снимки автору, отошёл от дел и тот же кадр через год по тем же технологиям и на той же бумаге отпечатал Павел, отпечаток Павла не будет винтажным.
— А возраст снимка…
— Не имеет значения. Если я сегодня отпечатаю свою фотографию, снятую вчера, она будет винтажной. А фотография, сделанная сто лет назад и отпечатанная через двадцать, винтажной не считается. Даже при том, что она подлинная, отпечатанная самим автором в рамках заявленного тиража. На этом погорели многие советские фотографы. Среди них были гении, но они хранили негативы, а не снимки. Фотографии порой просто выкидывали после выставок, ведь всегда можно напечатать ещё. И теперь на коллекционном рынке практически нет советских фотографий. Потому что ценностью обладает только винтажное фото. Тиражность и винтажность — два кита, на которых держится рынок.
— Неплохо придумано, — оценил Зверобоев. — Обесценить работы советских мастеров.
— Вряд ли они вообще об этом думали, — поморщился Лобанов. — Хотя правило очень искусственное, введено было в конце семидесятых. Просто иначе рынок рухнул бы.
— Допустим, — сказал Степан Сергеевич с сомнением. — А другие типы печати есть?
— Разумеется. Есть такое понятие — поздняя печать. Она — тоже авторская фотография. Часто отпечатанная самим же автором. Но на другом оборудовании, с помощью более совершенных технологий и материалов. Есть в этом некая ирония. Поздняя печать часто выглядит лучше винтажной. А стоит раз в десять дешевле винтажа. И коллекционной ценности не представляет.
— Понятно.
— Есть третья категория — современная печать. Обычно это фотографии, отпечатанные с подлинного негатива уже после смерти автора его наследниками или иными владельцами фотоплёнки. Денег они не стоят совсем. Даже если речь идёт об отпечатке гениального снимка великого мастера. Скажем, фотографии Бориса Храброва на аукционе оцениваются в тридцать и даже пятьдесят тысяч долларов. А современная печать его работ, выполненная родной дочерью — тоже фотохудожницей, — обойдётся в сотню долларов. Я уважаю её творчество, но отец всё же недосягаем. Так вот её собственные винтажные фотографии гораздо дороже на рынке, чем современная печать снимков её гениального отца.