Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 40)
— Жёстко, — оценил Зверобоев.
— И оно ещё не самое неприятное. Смотрите, какая тут загогулина получается… По идее, рынок винтажных снимков и рынок поздней и современной печати не должны пересекаться. Там одна игра, здесь другая. На самом деле поздняя и современная печать вредит ценам на винтаж. Потому что фотографии приобретают всё-таки люди. И если можно купить за двести долларов то же самое, что продают за двести тысяч, то тратить сотни тысяч уже не хочется. Взять того же Родионова…
— Родионова? Почему вы о нём вспомнили? — насторожился Зверобоев.
— Ну, его «Правда» — заглавная работа выставки, которую делает Алексей Михайлович. Да и фигура выдающаяся. Так вот средняя цена его отпечатков ещё недавно составляла триста тысяч долларов. Но его наследники из самых лучших побуждений — что называется, «ради искусства», — создали так называемое портфолио мастера. То есть пакет, в который входят двадцать самых известных его работ. Издали его приличным тиражом. И стали реализовывать по две тысячи долларов за комплект. Специально оговорили, что продаётся не фальшивка, а именно современная печать, про винтаж речь не шла. И музеи, и обычные коллекционеры стали с удовольствием покупать. Зачем платить триста тысяч за одно фото, если можно взять двадцать за две тысячи? Разумеется, это никак не касалось аукционного рынка. Но в итоге стоимость винтажных работ Родионова обрушилась в три раза. Сейчас его хорошая работа стоит тысяч сто, не больше.
— Сто тысяч? — удивился гость. — А говорили про миллион…
— Речь идет о «Правде», — снисходительно улыбнулся Лобанов. — «Правда» — не ординарная фотография, она — пик, вершина его искусства. Самая знаменитая вещь — знаковая, с историей. Вы знали, что модель, позировавшая для снимка, сбежала во Францию с английским разведчиком?
— Хм… — протянул Зверобоев. — Сегодня утром я разговаривал с одним человеком, который в курсе этой истории. Степаниди.
— Георгий Константинович. — Впервые за весь разговор профессор улыбнулся. — Степаниди — фигура. Как вам удалось его вытащить с утра из берлоги?
— Очень постарался, — в свою очередь улыбнулся Зверобоев. — Был убедителен.
— А кушали что? — не отставал профессор.
— Сухое красное, — не промолчал Степан Сергеевич. — То есть кушал в основном он, а я больше наблюдал.
— Матёрый человечище, гигант! — не без зависти в голосе сказал Лобанов. — Таких уже больше не делают, не те времена… И что же он вам рассказывал?
— Много разного, но вот про английскую разведку ничего не говорил, — сказал Зверобоев. — Хотя вообще-то в те времена в английские разведчики кого только не записывали.
— Я-то понимаю! — заволновался Лобанов. — Но нет. Видите ли, в девяностые открыли архивы. Меня, конечно, интересовало дело отца. Но оно до сих пор не рассекречено. Видимо, те, кто отправил его в психушку, живы. — У профессора дёрнулся угол рта. — Своих они прикрывают… Но вот некоторые старые дела тоже захотелось посмотреть. В частности, дело Разумова. Именно с ним сбежала модель, позировавшая для фотографии «Правда», и именно на него завели дело о шпионаже в пользу Англии. Оно рассекречено и находится в публичном доступе. Так вот, оказалось, что этот человек на самом деле работал на англичан. Служил в Госбанке СССР, делал фотографические каталоги денег. Участвовал в создании разных советских банкнот. Был знаком с гравёрами, художниками, технологами, вообще многими людьми.
И помимо большого объёма других сведений информировал британцев о технологии изготовления советских денежных знаков, признаках подлинности, в том числе неафишируемых. На всякий случай. Как один из способов организации экономических диверсий против СССР британцы рассматривали возможность наводнения страны фальшивыми купюрами. Как в своё время делал Наполеон, пуская в 1812 году в оборот поддельные ассигнационные билеты.
— Я что-то ни разу не слышал о том, что англичане пошли по стопам Наполеона. Почему?
— Мне откуда знать? Похоже, выжидали. Но немцы печатали советские фальшивые деньги. Мне отец об этом рассказывал. Когда в 1947 году проводили денежную реформу, Каганович открыто заявил, что они выбросили в обращение много поддельных рублей и червонцев.
— Ерунда всё это, — отрезал Степан Сергеевич. — Тут Сталин устами Кагановича обманывал людей. Не печатали немцы никаких фальшивых советских денежных знаков. Это не имело смысла. Они выпускали на оккупированных территориях оккупационные деньги — марки, карбованцы. Было дело. А рубли — нет. Вот в девяносто первом, помните? Павлов, министр финансов и премьер-министр. Он-то до конца своих дней в разговорах с друзьями стоял на том, что вагоны с фальшивыми рублями ждут где-то на запасном пути, чтобы обрушить советскую денежную систему. Поэтому и провёл свою реформу. А Сталин знал, что немцы никаких рублей не печатали, ему предлог для обмена найти было надо. Впрочем, кто его знает? И вообще, мы отвлеклись от темы нашего разговора. Я слышал, что Разумов засветился и был вынужден покинуть Советский Союз. Обычно в таких случаях в страну больше не возвращаются. Я, например, при всём своём желании в Соединённые Штаты больше не ездок. Меня сразу на границе примут, — вздохнул Степан Сергеевич. — А Разумов зачем-то опять вернулся. Под другим именем, но его разоблачили. Ну и, естественно, прошёл он коридорчиком и кончил стенкой, кажется. Зачем же он это сделал? Не англичане же его повторно отправили?
— Загадка! Судя по материалам дела, он зачем-то искал Родионова и Апятова или что-то связанное с их творчеством. Что удивительно, потому что Апятов тогда жил в Париже и только за пару месяцев до приезда Разумова вернулся в Советский Союз. А вот Родионов к тому времени уже отбыл в Магадан. По этапу. Там его следы и теряются. Никто не знает, как он умер и где похоронен. Если вообще похоронен. Был человек — и нет человека. Обычная история той эпохи. А его работы и часть картин Апятова, которые он хранил, перешли в собственность государства. Только в девяностые годы наследники смогли заполучить их обратно.
— Стоп, — сказал Зверобоев. — Я правильно понял, что картины Апятова оказались у Родионова?
— Ну да. Понимаете, после бегства Зои… их общей музы и возлюбленной… так вот, они после этого как-то странно сдружились. Наверное, общее горе… Ну не знаю. Но когда Апятов уехал во Францию, он оставил свои работы Родионову. Оказалось, напрасно. Потому что Родионов был репрессирован, а всё его имущество конфисковано. Апятов потом не мог забрать собственные картины. В том числе и «Небыль».
— Стоп! — сказал Зверобоев. — То есть и «Правда», и «Небыль» оказались у Родионова?
— Да.
— Так, может, Разумов искал не самих друзей, а эти работы?
— Звучит интересно, — согласился Лобанов. — И даже интригующе. Две работы создаются одновременно. Потом их одновременно конфискуют. За ними, рискуя жизнью, едет человек, которого в Советском Союзе заподозрили в шпионаже. Найти картину и фотографию ему не удаётся, человек из-за них погибает. А сейчас они вместе выставляются в галерее. Драматично. Обязательно скажу Алексею Михайловичу, чтобы он использовал эту историю. Хотя бы в рекламных целях. Трагическая судьба произведения повышает его стоимость и, главное, усиливает интерес публики.
Зверобоев мрачно подумал, что теперь обе вещи ещё и вместе украдены.
12:00. Совещание
Юрьев сначала думал быстро пройти через холл, где толпились приглашённые на семинар сотрудники служб безопасности разных банков Порта-Группы, поглощающие кофе, соки и бутерброды. Встречаться и разговаривать ни с кем не хотелось. Однако исчезновение слишком явно продемонстрировало бы его растерянность.
Поэтому банкир прошёл в общий зал. Легкомысленно махнул рукой в ответ на сочувственные слова серба. Выпил стакан воды. Постарался не обращать внимания на любопытные взгляды. Но и слишком задерживаться не стал. Желание пообщаться сверх разумного минимума тоже могут воспринять как слабость: мол, русский получил оплеуху и теперь пытается заручиться хоть чьей-то поддержкой.
Алексей Михайлович достал из кармана и включил телефон — на время семинара этикет предписывал выключать аппарат, даже если ждёшь важного звонка. Телефон высветил информацию о двух входящих номерах и почте, поступившей на личный электронный ящик.
Банкир вышел на крыльцо. В его дальнем конце курили несколько «семинаристов» из Восточной Европы.
Юрьев набрал Гоманькова — пропущенные звонки были от него. Услышал привычное:
— Гоманьков. С кем говорю?
— Юрьев. Что-нибудь нашли про МакБейнли? — с ходу начал Алексей Михайлович.
— Мои ребята сделали справку, я её скинул на почту. Рыжего тоже нашли. Товарища зовут Марк Разумовский. Сведения о нём я тоже вам выслал. Вы-то там как? Держитесь?
— Сложно, — не стал вдаваться в подробности Юрьев. — Маркиш на нас оттопырился по полной программе. Ладно. Сейчас моё выступление, надо собраться да и справочки ваши ещё успеть проглядеть.
— Надо было раньше МакБейнли отработать, — справедливо заметил Гоманьков. — Мы же знали, что с ними будут проблемы. Что-нибудь нарыли бы. А так… ну вот что в Интернете нашли, то и переслали.
Юрьев понимал, что Гоманьков просто стелит под собой соломку, что было неприятно. Он быстро попрощался и стал просматривать информационную записку. Удивлённо поднял бровь. Начал думать. И настроение улучшилось. У фирмы оказалось довольно много проколов за последние несколько лет. К сожалению, про Марка Разумовского ничего толком выяснить не удалось. Ну да сейчас это было пока неважно.