Дмитрий Григорьев – Смерть Ад или Рай (страница 7)

Молодой Алексей стоял на коленях, глядя на свои руки. Он не плакал. Лицо его было белым, как у того, кого он только что убил. Потом он вытер нож о траву, обыскал землянку (ничего, кроме картошки и рваной телогрейки), и они ушли в лес, оставив тело за кустами.

Сцена замерла.

Смерть, Мира и Алексей стояли перед ней, как перед картиной в музее. Только это была не картина. Это была жизнь. И смерть.

– Десять баллов, – сказала Смерть, и голос её был ровным, как всегда.

Алексей молчал. Он смотрел на свои руки – сейчас, в облике души, они были чистыми. Но он помнил.

– Я убил его, – сказал он. – Старика, который просто сидел у своего дома и чистил картошку. Он не был солдатом. Он не стрелял в нас. Он просто жил.

– Ты убил его, чтобы спасти группу, – сказала Мира тихо. – Чтецы поставили десять баллов, но они не учли контекст. Если бы ты этого не сделал, погибли бы все.

– Я знаю, – Алексей поднял голову. – Я знаю, что выбор был между ним и моими товарищами. Я выбрал своих. Но я всё равно убил. Не на войне, не в бою. Я убил старика, который смотрел на меня и не понимал, за что.

Он повернулся к Смерти.

– Десять баллов – это максимум?

– Десять, – кивнула Смерть. – Это самое тяжкое зло по шкале.

– И что теперь? Мои добрые дела – двадцать шесть. Злые – двадцать три. Если я покажу ещё одно доброе и получу за него хотя бы семь, я всё равно буду в плюсе.

– Если, – сказала Смерть. – У тебя ещё два добрых дела и два плохих. Всё может измениться.

Алексей усмехнулся горько.

– А если я сейчас скажу, что не хочу продолжать? Что я принимаю свой приговор, какой бы он ни был?

Смерть покачала головой.

– Так нельзя. У нас уговор: пять и пять. Мы пройдём всё. Это справедливо.

– Справедливо, – повторил Алексей. – А это справедливо? – он указал на застывшую сцену, на старика, лежащего в луже крови. – Этот старик… как его звали?

Смерть открыла блокнот, полистала.

– Ефим Ильич Бортник, – сказала она. – 1875 года рождения. Жил один, овец держал, пока немцы не забрали. Внуки его были в эвакуации под Саратовом. Он ждал их возвращения.

Алексей закрыл глаза.

– Он ждал.

– Он ждал, – подтвердила Смерть. – Он писал им письма, которые не мог отправить, и складывал в ящик под кроватью. Двадцать три письма. Мы нашли их, когда разбирали дело.

– А внуки? Они вернулись?

– Вернулись. В сорок пятом. Нашли письма. И его могилу – солдаты из твоего взвода потом вернулись и похоронили его по-человечески. Внуки поставили памятник.

Алексей открыл глаза.

– Они знают, кто убил?

– Нет, – сказала Смерть. – Они знают только, что дед погиб во время войны.

Они стояли молча. Мира, которая всё это время не произносила ни слова, шагнула вперёд.

– Я видела это дело в досье, – сказала она. – Я смотрела на эти цифры и не знала, что думать. С одной стороны – убийство невинного. С другой – спасение группы, которая потом совершила важную операцию. Чтецы поставили десять баллов зла, но не смогли определить, перевешивает ли это добро. Поэтому мы пришли к тебе, – она посмотрела на Смерть. – Поэтому ты здесь.

Смерть закрыла блокнот.

– У нас осталось четыре дела, – сказала она. – Твои последние два доброе и мои последние два плохих. Хочешь сначала показать добрые?

Алексей посмотрел на застывшего старика. Потом перевёл взгляд на молодого себя, который стоял на коленях и смотрел на окровавленные руки.

– Нет, – сказал он. – Покажи последние плохие. Я хочу видеть всё до конца. И потом уже… потом покажу те, что считаю лучшими.

Смерть кивнула.

– Хорошо.

Она протянула руку. Алексей взял её. Мира, как всегда, взялась за руку Смерти. И сцена с убитым стариком начала распадаться, уступая место чему-то новому.

Глава 9.

Пленный

Переход был резким, как удар. Серая дымка разорвалась, и их выбросило в тесное пространство землянки, где пахло сырой землёй, махоркой и кровью. Кровь была свежая, ещё не успевшая свернуться, – на полу, на чьей-то гимнастёрке, на руках человека, который сидел на корточках и смотрел на немца.

Немец лежал на спине. Молодой, лет двадцати, с белыми волосами, прилипшими ко лбу. Руки связаны за спиной, гимнастёрка расстёгнута, на груди – синяки. Он не стонал, только часто дышал, и глаза его были закрыты.

Рядом, прислонившись к бревенчатой стене, сидел молодой Алексей. Губы сжаты, руки сжаты в кулаки. Перед ним на ящике лежала фотография – разведчики, их группа, человек десять. На двух лицах были крестики – убиты на прошлом задании.

Сцена ожила.

– Он ничего не говорит, – сказал кто-то из тени. – Языка мы с него не снимем.

– Командир велел допросить, – ответил другой голос. – Может, под нажимом…

– Уже пробовали. Молчит.

Алексей поднял голову. Глаза его были красными, не то от бессонницы, не то от чего-то другого.

– Оставьте нас, – сказал он.

Тени колебались, но вышли. В землянке остались только Алексей и пленный.

Алексей встал, подошёл к немцу, наклонился. Тот открыл глаза – светлые, почти прозрачные, смотрели прямо на Алексея без страха, только с усталостью.

– Фамилия? – спросил Алексей. Немец молчал.

– Звание? Часть? Где ваши позиции?

Молчание.

Алексей схватил его за ворот, приподнял. Немец дёрнулся, но не издал ни звука.

– Ты понимаешь по-русски? – заорал Алексей. – Где ваши миномёты? Откуда вы били?

Немец смотрел на него. Потом медленно, раздельно, сказал:

– Я не скажу.

Алексей ударил его. Первый раз – в лицо. Второй – в грудь. Немец упал на спину, из разбитой губы потекла кровь. Он не закричал.

– Они убили наших, – сказал Алексей, и голос его дрожал. – Ты понимаешь? Их миномёты накрыли группу. Петра убило, Серёгу. Двоих. Я их похоронил вчера.

Немец молчал.

Алексей вытащил нож – тот самый, что был у него в руках, когда он убивал старика. Немец увидел нож и закрыл глаза.

– Ты всё равно умрёшь, – сказал Алексей. – Скажешь – может, живым останешься. Не скажешь – всё равно умрёшь.

– Я умру, – тихо сказал немец. – Но я не скажу.

Алексей замер. Нож дрожал в его руке. Он смотрел на пленного, на его разбитое лицо, на связанные руки. Потом сделал шаг назад, и хотел сунуть нож в ножны.

– Убирайся, – сказал он. – Убирайся, пока я не передумал.

Немец открыл глаза. В них мелькнуло удивление.