Дмитрий Григорьев – Смерть Ад или Рай (страница 9)

– Это всё? – спросил он глухо.

– Нет, – сказала Смерть. – Это не всё. Ты нагрубил ей на следующий день. Сказал, что она ничего не стоит, что она «фронтовая шлюха», как ты выразился. При других медсёстрах. Она плакала потом в подсобке. Я видела.

Алексей поднял голову.

– Ты была там?

– Я была везде, – спокойно ответила Смерть. – В тот день я забирала офицера из соседней палаты. Я видела, как она плачет. Я видела, как ты потом пытался извиниться, но она не приняла извинений. Я видела, как через три дня её перевели в другой госпиталь, и ты остался с этим.

Алексей молчал.

– Ты что от нее хотел? – спросила Мира тихо.

– Не знаю, – сказал он. – Мне казалось, что я её люблю. Или хочу любви. Или просто хотел, чтобы кто-то был рядом, когда страшно. Я не умел тогда говорить по-другому. Я думал, что если я солдат, если я каждый день рискую, то мне всё должны.

– Она ничего тебе не должна была, – сказала Смерть.

– Я знаю. Я знаю теперь.

Смерть открыла блокнот.

– Три балла, – сказала она.

– Три? – удивился Алексей. – За карты ты дала пять, а здесь…

– За карты ты отнял у человека последние деньги, которые он хотел отправить семье. Это зло, но ты не уничтожал человека. Здесь ты унизил её. При всех. Ты причинил боль не телу, а душе. Такое зло я оцениваю выше, чем жадность, но ниже, чем насилие или убийство. Три балла.

– Три, – повторил Алексей. – Значит, теперь… сколько?

Смерть сложила в уме.

– Добрых дел: двадцать шесть. Плохих: тридцать пять. Минус девять.

– Девять баллов зла, – сказал Алексей. – Если я покажу два добрых дела, и ты поставишь хотя бы по пять… я всё равно останусь в минусе.

– Если поставлю по пять, ты получишь десять добра, и итог будет плюс один, – сказала Смерть. – Но я не обещаю ставить по пять.

Алексей усмехнулся.

– Ты всегда честна.

– Это моя работа, – ответила Смерть. – Осталось два твоих дела. Ты хотел показать их в конце. Показывай.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл глаза на Миру, которая стояла молча, сжав руки.

– Ты знаешь, какие будут эти дела? – спросил он у Смерти.

– Знаю, – сказала она. – Я видела твоё досье.

– И что ты думаешь?

– Я не думаю ничего, пока не увижу. Я сужу по тому, что показывают. Не по бумагам.

Алексей кивнул. Выдохнул.

– Хорошо. Четвёртое доброе дело. Я хочу показать то, что сделал после… после старика.

– Показывай.

Он протянул руку. Смерть взяла её. Мира взялась за Смерть. Серая дымка сомкнулась вокруг них, и госпиталь с застывшей Зоей начал исчезать.

– Лето сорок третьего, – сказал Алексей. – Я пошёл в церковь.

Глава 11.

Церковь

Лето сорок третьего встретило их не жарой, а тишиной. Они стояли на пригорке, откуда открывалась деревня – маленькая, в полтора десятка дворов, с покосившейся колокольней в центре. Колокольня уцелела, хотя крыша на ней провалилась, и сквозь дыры было видно бледное небо. Вокруг церкви – невысокая ограда из дикого камня, местами разобранная на дрова. Внутри, за открытыми дверями, мерцали свечи.

– Здесь, – сказал Алексей. – Я пришёл сюда через три дня после того, как убил старика.

Сцена ожила.

Молодой Алексей шёл по деревенской улице медленно, как после болезни. Гимнастёрка на нём была чистая, но мятая, сапоги стоптаны. В руке он держал пилотку – не надевал, просто сжимал. Лицо его было серым, осунувшимся, и шёл он не как солдат – согнувшись, глядя в землю, будто нёс на плечах что-то тяжёлое и невидимое.

Он вошёл в церковь. Внутри было темно, пахло ладаном и сыростью. Несколько женщин стояли на коленях у иконостаса, шептали молитвы. Свечи горели в железной люстре, подвешенной к потолку, и в углу, у подсвечника, сидел старик в чёрной рясе – священник, о котором Алексей, наверное, ничего не знал, но который был здесь.

Алексей перекрестился. Неумело, торопливо, как делают те, кто вспомнил о Боге только когда страшно. Подошёл к иконе – Смерть разглядела: Божья Матерь с младенцем, тёмная от времени, почти чёрная. Остановился. Стоял долго, не двигаясь.

Потом опустился на колени. Неловко, колени стукнули о каменный пол, и звук этот разнёсся по пустой церкви гулко, как выстрел. Алексей закрыл лицо руками.

– Господи, – сказал он. – Господи, прости.

Он не плакал. Но голос его был таким, что одна из молящихся женщин обернулась, посмотрела на солдата и перекрестилась шире, чем обычно.

– Я убил человека, – сказал Алексей в темноту. – Старика. Я зарезал его, как… я не знаю. Он был не враг. Он просто жил. А я его убил.

Священник, сидевший в углу, поднял голову. Лицо его было морщинистым, глаза светлыми, внимательными. Он не встал, не подошёл – просто смотрел.

– Я испугался, – продолжал Алексей, не видя никого. – Я хотел, чтобы мои ребята выжили. Я выбрал их. Но я убил. Я не знаю, как теперь жить с этим. Господи, если ты есть, скажи мне, что мне делать. Как мне это нести?

Тишина. Свечи дрожали от сквозняка. Женщины шептали молитвы, не глядя на него. Священник медленно поднялся, опираясь на посох, и подошёл. Остановился рядом.

– Встань, сын мой, – сказал он негромко.

Алексей поднял голову. Глаза его были сухими, но красными, как будто он не спал много дней.

– Ты убил? – спросил священник.

– Да.

– В бою?

– Нет. Он был мирный. Он нас увидел, и я… я зарезал его, чтобы он не кричал. Чтобы немцы не услышали.

Священник помолчал. Потом сел рядом, на корточки, прямо на каменный пол, и положил руку на плечо Алексею.

– Тяжело, – сказал он. – Очень тяжело.

– Я не знаю, что мне делать, – повторил Алексей. – Я не могу забыть. Я не могу… я не знаю, как жить.

– А ты не забывай, – сказал священник. – Забыть – это не прощение. Прощение – это когда помнишь, но боль уходит. Когда ты принимаешь, что сделал, и больше не хочешь делать так. Никогда.

– Я не хочу, – Алексей схватил его за руку. – Я никогда больше…

– Знаю, – священник не отстранился. – Я вижу. Ты пришёл. Это уже много.

– А что дальше?

Священник посмотрел на икону, потом снова на Алексея.

– Дальше – живи. Не прячь этот груз. Носи его. Пусть он напоминает тебе, кто ты есть. И когда будет трудно, когда снова захочешь сделать что-то нехорошее, вспомни его. Этого старика. И не делай.

Алексей молчал. Потом спросил:

– А Бог простит?

– Если ты простишь себя – простит, – сказал священник. – Но себя простить труднее всего. Может, не простишь никогда. Но будешь жить так, чтобы не умножать зло. Это и есть искупление.

Конец ознакомительного фрагмента.