Дмитрий Григорьев – Смерть Ад или Рай (страница 8)

– Ты отпустишь меня?

– Я сказал – убирайся. Бегом, пока я…

Он не договорил. В землянку вошёл старший лейтенант – тот самый капитан Колесников, которого Алексей когда-то вынес с поля боя. Он посмотрел на пленного, на Алексея, на нож, который всё ещё был в руке у разведчика.

– Соколов, – сказал капитан. – Выйди.

– Я…

– Выйди. Это приказ.

Алексей вышел. За дверью он услышал глухие звуки, потом короткий вскрик, потом тишину. Через минуту капитан вышел, вытирая руки.

– Что с ним? – спросил Алексей.

– Ничего, – капитан не смотрел на него. – Язык заговорил. Мы узнали, где миномёты. Завтра накроем.

– Он жив?

Капитан промолчал. Алексей понял.

– Вы его убили, – сказал он. – Без допроса. Вы его просто…

– Он не сказал бы мне. Я знаю таких. – Капитан поднял глаза. – А ты хотел его отпустить? Чтобы он вернулся к своим и рассказал, где мы стоим? Чтобы завтра нас всех накрыли? Ты что, рехнулся, Соколов?

– Я не мог его убить. Он лежал и смотрел на меня. Он был…

– Врагом. Он враг. И ты солдат. Запомни это.

Капитан ушёл. Алексей остался стоять у землянки, глядя на свои руки.

Сцена замерла.

Алексей-душа, стоявший рядом со Смертью и Мирой, смотрел на застывшую фигуру себя молодого.

– Я не убил его, – сказал он. – Я хотел его отпустить. Но капитан убил.

– Ты хотел, – сказала Смерть. – Но ты не предотвратил. Ты знал, что, выйдя из землянки, ты оставляешь его на милость командира. Ты мог остаться, мог не подчиниться. Но ты вышел.

– Он приказал.

– Ты ослушивался приказов раньше, когда считал это важным. Командир сказал тебе уйти без него – ты не ушёл. Здесь ты ушёл. Почему?

Алексей молчал долго.

– Я был зол, – сказал он наконец. – Я хотел его убить. Я держал нож и хотел. А потом понял, что не могу. Но я не хотел его спасать. Я просто не хотел быть тем, кто его убьёт. Я оставил это капитану. Чтобы он сделал это за меня.

– Ты переложил вину, – сказала Смерть.

– Да, – Алексей поднял голову. – Я переложил вину.

Смерть открыла блокнот.

– Девять баллов, – сказала она.

– Девять? – удивилась Мира.

– Убийство, даже совершённое чужими руками, остаётся на его совести. Он знал, что капитан убьёт пленного. Он мог вмешаться, но не стал. Это меньше, чем если бы он убил сам, но больше, чем если бы он просто отпустил. Девять.

– Девять, – повторил Алексей. – Теперь у меня двадцать три добра и тридцать два зла?

– Нет. – Смерть перелистнула блокнот. – Добра у тебя было двадцать шесть, зла – двадцать три. После этого дела: зла становится тридцать два. Добра пока двадцать шесть. Ты уходишь в минус.

Алексей усмехнулся. Горько, безрадостно.

– Я знал, что так будет.

– У нас осталось одно плохое и два добрых, – сказала Смерть. – Ещё не всё потеряно. Если ты покажешь два добрых дела, которые я оценю высоко, а последнее плохое окажется незначительным, ты можешь вернуть равновесие.

– Или не вернуть, – сказал Алексей.

– Или не вернуть, – согласилась Смерть. – Покажешь последнее плохое или сначала доброе?

Алексей посмотрел на застывшую сцену – на себя молодого, стоящего у землянки с опущенными руками. Потом перевёл взгляд на Смерть.

– Показывай последнее плохое.

Смерть протянула руку.

– Весна сорок третьего, – сказала она. – Госпиталь.

Глава 10.

Медсестра

Переход на этот раз был мягче. Вместо резкого рывка – плавное погружение, как в тёплую воду. Но тёплой вода не была. Вокруг них разворачивался госпиталь – не тот, где Алексей лежал в коме, а другой, полевой, с длинными рядами коек, с запахом йода и гниющих ран. Весна сорок третьего. Здесь не было боёв, но смерть витала в воздухе так же плотно, как на передовой.

Они стояли в углу большой палаты, за спиной у молодой женщины в белом халате, которая разносила таблетки. Медсестра. Ей было лет двадцать пять, русые волосы убраны под косынку, лицо усталое, под глазами синяки. Она двигалась быстро, привычно, но руки её дрожали – не от страха, от недосыпа и постоянного напряжения.

Алексей смотрел на неё. Он знал это лицо.

– Зоя, – сказал он. – Зоя Ковалёва.

Сцена ожила. Медсестра подошла к койке, на которой лежал молодой солдат с перевязанной головой. Он что-то сказал ей, она улыбнулась – устало, но тепло. Потом пошла дальше, к следующему. И тут из-за ширмы, где стояли ящики с медикаментами, вышел Алексей.

Молодой Алексей был не таким, как в прошлых воспоминаниях. Не решительным, не злым. Он был пьян. Не сильно, но заметно – походка чуть нетвёрдая, глаза блестят, губы растянуты в усмешку, которая не касалась взгляда.

– Соколов, – сказала Зоя, остановившись. – Ты почему пьяный? Тебе в палату нельзя, иди…

– А я к тебе, – он взял её за руку выше локтя, крепко. – Ты всё ходишь, ходишь. На меня даже не смотришь.

– Отпусти, – тихо сказала Зоя, оглядываясь на раненых. – Люди смотрят.

– Пусть смотрят, – Алексей не отпускал. – Я тебя люблю, слышишь? А ты всё мимо. Я на фронте, каждый день под пулями, а ты…

– Ты пьян, – повторила она. – Завтра поговорим.

– Завтра меня могут убить. – Голос его стал громче. – Я хочу сейчас.

Он потянул её к себе, и Зоя, потеряв равновесие, почти упала на него. Она вырвалась, отступила на шаг, и в глазах её была не злость – страх.

– Алексей, прекрати. Ты меня пугаешь.

– Я пугаю? – он засмеялся, но смех вышел невесёлым. – Я тут воюю, кровь проливаю, а ты…

– Ты пьян, – сказала она твёрже. – Проспись. Не позорься.

Она развернулась и быстро пошла к выходу. Алексей шагнул за ней, схватил за плечо, развернул. Зоя вскрикнула – негромко, но в палате стало тихо. Раненые смотрели на них.

– Соколов! – рявкнул кто-то с дальней койки. – Отстань от девушки!

Алексей отпустил её, но стоял, тяжело дыша. Зоя смотрела на него, и в глазах её было что-то, чего он не хотел видеть: жалость.

– Ты хороший солдат, Алексей, – сказала она тихо. – Но сейчас ты нехороший человек. Иди. Проспись. И больше так не делай.

Она ушла. Алексей остался посреди палаты, под взглядами раненых. Потом развернулся и вышел, толкнув дверь плечом.

Сцена замерла.

Смерть, Мира и Алексей стояли в тишине. Он не смотрел на застывшую сцену. Он смотрел в пол.