Дмитрий Григорьев – Смерть Ад или Рай (страница 4)

Смерть смотрела на раненого. В реальности, которая сейчас застыла перед ними, капитан ещё дышал – слабо, прерывисто. Рядом, присев на корточки, суетился молодой солдат. Алексей. Тот самый, который только что выносил детей из огня. Сейчас он был другим – не таким решительным, скорее испуганным. Его руки дрожали, когда он пытался наложить жгут из ремня.

– Он приказал мне идти без него, – продолжал Алексей. – Сказал: «Я всё равно не жилец, спасайся сам, передай разведданные». А сам уже бледный, губы синие.

Сцена ожила.

Молодой Алексей слышит голос капитана: «Соколов, выполняй! Я приказываю!» Но он не уходит. Он перетягивает ногу выше раны, помогает командиру подняться. Капитан тяжелый, шинель промокла от крови, и земля под ними скользкая. Алексей подставляет плечо, тащит. Каждые десять шагов они падают, каждый раз поднимаются с трудом.

– Я знал, что если оставлю его, он умрёт, – говорит душа Алексея, глядя на эту сцену со стороны. – И я не смог бы потом смотреть в глаза его жене. Я видел её фотографию у него в планшете. Двое детей.

Мира смотрит внимательно, не отрываясь. Смерть записывает что-то в блокнот.

В воспоминании капитан теряет сознание, и Алексей тащит его уже один – перекинув руку командира через плечо, волоча по снегу, тяжело дыша. Он останавливается, перевязывает ногу снова, срывая рубаху. Пальцы у него синие от холода и крови. Немецкие автоматчики где-то справа, слышны очереди. Алексей знает это, но не сворачивает, не бросает ношу.

Наконец – свои. Часовые замечают их, выбегают навстречу, подхватывают капитана. Алексей падает лицом в снег и лежит, не двигаясь, несколько минут. Потом его поднимают, затаскивают в блиндаж. Капитана Колесникова отправляют в госпиталь, и он выживет. Через полгода напишет Алексею письмо – скупые строки: «Держись, Соколов. Я живу благодаря тебе».

Сцена снова замерла, как кадр киноплёнки.

– Я ставлю десять, – сказала Смерть, не поднимая глаз от блокнота.

Алексей удивлённо посмотрел на неё.

– Почему десять? Там не было огня, не было детей… Я просто тащил его.

– Ты рисковал собой, – ответила Смерть. – Капитан приказал тебе уйти. Ты ослушался. Под обстрелом, с риском нарваться на немецкий патруль, ты нёс раненого, который весил больше тебя. И ты не сомневался. Ни разу. Я вижу это.

– Я сомневался, – сказал Алексей. – Я думал: «Бросить его – и я быстрее доберусь, доставлю данные». Но потом понял, что данные я и так запомнил, а командир один. Если я брошу его, у меня не будет второго шанса.

– Именно, – кивнула Смерть. – Ты выбрал не лёгкий путь, а правильный. И в отличие от пожара, здесь не было паники. Было решение. Десять баллов.

Мира за спиной Смерти чуть слышно выдохнула – удовлетворённо.

– Десять, – повторил Алексей, словно пробуя слово на вкус. – Значит, уже девятнадцать.

– Девятнадцать, – подтвердила Смерть. – Пока что хороших дел больше, чем плохих. Но мы только начали.

Она убрала блокнот в складки балахона.

– Следующее доброе дело – или хочешь сначала посмотреть, что я тебе покажу? Мы можем чередовать.

Алексей покачал головой.

– Давай ещё одно моё. Я хочу, чтобы ты увидела, каким я ещё был.

– Хорошо, – Смерть протянула руку. – Третье доброе дело.

Он взял её за руку, Мира – за неё, и поле с застывшим раненым капитаном начало распадаться, уступая место новому воспоминанию. В воздухе запахло хлебом и дымом печных труб.

– Зима, – сказал Алексей. – Тоже сорок второй, но другая деревня. Здесь я делился пайком с детьми.

Глава 5.

Голодные дети

Запах хлеба был обманчивым. На самом деле здесь не пахло хлебом – пахло пустыми желудками, сырой глиной и дымом, который тянулся из труб низко над землёй, потому что дрова были сырыми и не хотели гореть. Деревня казалась вымершей. Несколько изб стояли с заколоченными ставнями, другие просто зияли чёрными провалами окон.

Они стояли посреди улицы, и Алексей указал на дом с покосившимся крыльцом.

– Здесь. Здесь они прятались.

Из-за угла выбежали дети. Трое – девочка лет десяти, мальчик помладше и совсем маленькая, которую старшая тащила за руку. Они были худыми до прозрачности, щёки впали, глаза слишком большие для таких лиц. Одеты в тряпьё, на ногах – лапти, перемотанные верёвками.

Сцена ожила. Молодой Алексей – тот же самый, из того же взвода, – сидел на завалинке и чистил винтовку. Он увидел детей, остановился. Достал из вещмешка кусок хлеба – чёрный, плотный, с опилками, положенный по фронтовой норме. Разломил на три части. Девочка подошла первой, взяла, не сказав ни слова. Мальчик схватил свой кусок и сунул в рот целиком, сразу закашлялся. Маленькая смотрела на хлеб и не понимала, что это.

Алексей отдал всё, что у него было. В вещмешке остался только сухарь, который он спрятал на дне, – и тот он достал через минуту, когда понял, что дети смотрят на него с надеждой. Сухарь он тоже разломал.

Сцена замерла.

– Они были голодные, – сказала душа Алексея. – Вся деревня. Немцы забрали всё, что можно было съесть. Эти дети питались корой и мёрзлой картошкой, которую выкапывали из-под снега.

Смерть смотрела на застывшие фигуры.

– Ты отдал свой паёк, – сказала она. – Что ты ел сам?

– Суп из капусты. В тот день в кухне была баланда. Я поел. А потом неделю недоедал, потому что паёк был рассчитан на каждый день. Но я справился.

– Почему ты это сделал?

Алексей пожал плечами.

– Я смотрел на них и думал о своих младших. У меня дома, в Смоленской, остались брат и сестра. Я не знал, живы ли они. Может, они тоже так сидят где-то голодные и ждут, что кто-то поделится. Я не мог пройти мимо.

Мира, стоявшая позади, тихо спросила:

– Ты вернулся туда потом? После войны?

Алексей покачал головой.

– Не успел. Я погиб в сорок третьем. Так что не знаю, что с ними стало.

Смерть открыла блокнот.

– Семь баллов, – сказала она.

– Семь? – Алексей нахмурился. – За спасение детей из огня ты дала девять, за командира – десять, а здесь семь? Я же отдал последнее.

– Ты отдал не последнее, – спокойно ответила Смерть. – У тебя оставался сухарь, который ты спрятал. Ты отдал его потом, но сначала спрятал.

Алексей открыл рот, чтобы возразить, но закрыл.

– Я… я хотел оставить его на случай, если сам не найду еды.

– Понимаю, – кивнула Смерть. – Это естественно. Ты сделал доброе дело, но ты не был готов отдать всё без остатка. Ты колебался. Ты думал о себе. Это нормально для человека, но для высшей оценки нужно больше.

– Но я всё равно отдал! – голос Алексея стал жёстче.

– Отдал, – согласилась Смерть. – После того, как увидел, что они всё ещё смотрят. Это делает твой поступок добрым, но не идеальным. Семь баллов – это твёрдая четвёрка по твоей, человеческой шкале. Не геройство, но и не мелочность. Просто человечность.

Алексей долго молчал, глядя на застывших детей.

– Ладно, – сказал он наконец. – Семь так семь.

– У тебя ещё два добрых дела, – напомнила Мира. – И пять плохих. Всё может измениться.

– Я знаю, – Алексей повернулся к Смерти. – Покажешь моё первое плохое?

Смерть убрала блокнот.

– Если ты готов.

– Готов. Но… – он посмотрел на застывшую картину, на детей, которые держали в руках хлеб. – Дай мне минуту.

Он подошёл ближе к воспоминанию, остановился перед замершей девочкой. Та смотрела на хлеб, который только что получила, и лицо у неё было нерадостное – скорее усталое, привыкшее к тому, что даже хорошее не приходит без боли.

– Я помню её имя, – сказал Алексей тихо. – Катя. Она сказала «спасибо» и убежала. Я потом хотел найти их ещё раз, дать что-то ещё, но нас перебросили.

Он постоял ещё мгновение, потом вернулся к Смерти.

– Всё. Показывай.

Смерть протянула руку, и он взял её. Мира, как всегда, взялась за руку Смерти. И деревня с голодными детьми начала распадаться, уступая место чему-то другому.