Дмитрий Григорьев – Смерть Ад или Рай (страница 3)

Мира кивнула и взяла Смерть за свободную руку.

– Ну, – сказала Смерть, глядя на Алексея. – Какое твоё первое дело?

Алексей закрыл глаза.

Он не знал, с чего начать. В голове мелькали лица, даты, взрывы, тишина. Но потом – как будто кто-то открыл дверь – он увидел огонь. Деревня. Лето. И дети. Трое детей в горящем доме.

– Лето сорок второго, – сказал он. – Под Сталинградом.

Смерть кивнула.

– Тогда идём.

Она сжала его руку. Мира сжала её руку. И мир вокруг них – госпиталь, запах карболки, железные койки, тихие стоны – начал распадаться на серые полосы, как старая фотография, которую разрывают на куски. Вместо него появился жар. Запах гари. И крики.

Они падали в водоворот, и Алексей слышал, как Смерть говорит где-то рядом:

– Держись. Сейчас увидишь.

Глава 3.

Доброе дело первое: огонь

Они упали в жар.

Смерть держала Алексея за руку, Мира держалась за неё, и все трое стояли посреди улицы, которую огонь превратил в печь. Дома пылали. Небо было чёрным от дыма, но где-то внизу, у самой земли, копошились люди – выбегали из дверей, тащили узлы, звали друг друга. Крики сливались в один сплошной вой, и воздух дрожал от жара так, что у Алексея защипало глаза.

Он узнал это место. Хаты с соломенными крышами, колодец посреди улицы, покосившийся забор. Деревня под Сталинградом. Лето сорок второго. Здесь он был не один – рядом мелькали фигуры его взвода, они отступали, и немцы были уже где-то близко, но сейчас важно было другое.

– Вот, – сказал Алексей, и голос его дрогнул. – Смотрите.

Он указал на дом в конце улицы. Тот горел ярче всех – пламя вырывалось из окон, лизало крышу, и через секунду стропила рухнули внутрь с грохотом, выбросив сноп искр.

– Там дети, – сказал Алексей. – Я видел их. Мать выбежала, а они остались. Трое.

Он не ждал ответа. В сцене, которую они наблюдали, появился он сам – молодой, в гимнастёрке, без шапки. Живой Алексей, каким он был тогда. Он стоял у колодца, смотрел на горящий дом, и лицо его было бледным от ужаса.

– Я не думал, – сказал Алексей, глядя на себя со стороны. – Я просто побежал.

Видение – или воспоминание – развернулось перед ними, как театр, в который они попали из зрительного зала.

Молодой Алексей рванул к дому. Кто-то крикнул ему вслед: «Стой, дурак, рухнет!» Но он уже влетел в дверь, которая держалась на одной петле. Пламя лизнуло его, и гимнастёрка задымилась, но он не остановился. Через несколько секунд он вынырнул с первым ребёнком – девочкой лет пяти, которая зажимала лицо руками и кричала. Он сунул её в руки какой-то женщине, развернулся и снова нырнул в огонь.

Второй раз он выбежал с мальчиком – тот был младше, не умел ходить, просто комочек в одеяле, которое уже тлело. Алексей сбил пламя руками, обжёг пальцы, но не выпустил. Третий раз он вошёл, когда крыша уже начала оседать. Зрители замерли. Мира непроизвольно сжала руку Смерти.

Он вынес третьего. Девочку постарше, она вцепилась в него мёртвой хваткой, и он вывалился из дверей за секунду до того, как дом сложился, как карточный домик, и рухнул внутрь себя, подняв тучу искр и пепла.

Молодой Алексей стоял на коленях, кашлял, из носа текла кровь, руки были обожжены. Девочка сидела рядом, тряслась, но была жива.

Сцена замерла.

Смерть, Мира и Алексей – тот, который был душой, – стояли в трёх шагах от этой застывшей картины, как будто время нажало на паузу. Дым не двигался, пламя замерло оранжевыми языками, люди застыли в крике.

– Это оно, – тихо сказал Алексей. – Моё первое дело. Самое лучшее, что я сделал.

Смерть молчала. Она смотрела на застывшего в огне молодого Алексея, на детей, на обожжённые руки. Потом открыла блокнот.

– Почему ты считаешь это самым лучшим? – спросила она.

Алексей удивился вопросу.

– Я спас троих. Маленьких. Они бы сгорели.

– Да, – кивнула Смерть. – Но я спрашиваю не о результате. Я спрашиваю о том, что у тебя внутри было. Почему ты побежал?

Алексей помолчал. Он смотрел на свою молодую фигуру – грязную, обожжённую, но живую.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Я просто увидел, что они там, и понял, что если я не побегу, то никто не побежит. Другие… они стояли. Боялись. А я… я не мог смотреть и ждать. Я бы потом не смог смотреть на себя в зеркало.

– Страха не было? – спросила Мира тихо.

Алексей усмехнулся.

– Был. Как только я забежал внутрь, я чуть не развернулся. Там было жарко, душно, и я ничего не видел. Я орал, звал их, а сам думал: «Господи, зачем я сюда полез?». Но потом я услышал, как плачет та, маленькая, и понял, что если я уйду, она умрёт. И я остался.

Смерть записала что-то в блокнот.

– Десятибалльная шкала, – сказала она. – Я ставлю девять.

– Девять? – Алексей повернулся к ней. – Почему не десять?

– Потому что ты не был уверен, – спокойно ответила Смерть. – Ты совершил геройский поступок, но внутри тебя была борьба. Страх. Желание убежать. Ты победил его – это важно. Но идеальный поступок, на десять баллов, требует не только результата, но и чистоты намерения. Чтобы человек шёл в огонь без сомнений, без ужаса, только с мыслью о других. Такое бывает, но редко.

– Но я же всё равно спас их! – голос Алексея стал громче. – Какая разница, что я боялся? Они живы!

– Разница есть, – сказала Смерть. – И ты это знаешь. Ты сам сказал: ты мог убежать. Но не убежал. Это делает твой поступок человечным, а не идеальным. Девять баллов – это очень высокая оценка, Алексей. Поверь, многие не получают и пяти.

Он замолчал, глядя на застывшую сцену. Потом перевёл взгляд на свои руки – сейчас, в облике души, они были целыми.

– Девять, – повторил он. – Ладно. Может, ты и права.

– Я не всегда права, – сказала Смерть. – Но здесь я права.

Мира, которая всё это время молчала, сделала шаг вперёд.

– Я видела это дело в досье, – сказала она. – Чтецы поставили ему восемь. Но они не видели, как он бежал обратно во второй раз. Там в бумагах просто запись: «Спас троих детей из пожара». Без подробностей.

– Поэтому спорные дела разбираю я, – сказала Смерть. – Бумаги не передают всего.

Она посмотрела на Алексея.

– Первое дело рассмотрено. Девять баллов в копилку добра. Готов показать второе?

Алексей кивнул. Но прежде чем закрыть блокнот, Смерть ещё раз взглянула на застывшую картину – на молодого солдата, стоящего на коленях с обожжёнными руками, на детей, которых он вынес.

– Это было храбро, – сказала она тихо. – Я помню этот день. Я тогда была здесь, забирала женщину из дома напротив. Она задохнулась дымом, не успела выбежать. Но детей я не забрала. Ты меня опередил.

Алексей посмотрел на неё с удивлением.

– Значит, я… спас их от тебя?

– От меня? – Смерть покачала головой, и дымка под капюшоном колыхнулась. – Я не забираю тех, кому рано. Я только провожаю тех, чей час настал. Ты дал им ещё много лет. Это твоя заслуга, не моя.

Она протянула руку.

– Идём. Показывай следующее.

Алексей взял её за руку. Мира – за её. И застывшая деревня снова начала распадаться на серые полосы, чтобы через мгновение сложиться во что-то другое.

Воздух стал холодным. Запахло сырой землёй и порохом.

– Зима сорок второго, – сказал Алексей, когда они приземлились на новом месте. – Здесь я вынес командира.

Глава 4.

Командир

Холод ударил в лицо, как мокрая тряпка. Здесь не было огня – здесь была стужа, такая плотная, что она забиралась под одежду и сжимала кости. Поле, припорошенное снегом, чёрные стволы деревьев, разбитая дорога. Где-то вдалеке гремела канонада – глухо, равнодушно, будто кто-то перекатывал бочки по железному полу.

Они стояли у края неглубокой воронки. На дне её, скорчившись, лежал человек в офицерской шинели. Лицо его было белым, глаза закрыты, правая нога вывернута неестественно, и под ним расползалось тёмное пятно – кровь на снегу.

– Капитан Колесников, – тихо сказал Алексей. – Командир разведроты. Мы попали под миномётный обстрел, когда возвращались с задания. Осколок перебил ему бедренную артерию. Он истекал кровью, а до своих было ещё около километра.