Дмитрий Григорьев – Саримайз. Хелинд и Посох Равновесия (страница 6)
Мол взял мешок. Смотрел на них, на этих двоих, которые стали ему почти родителями, и не мог вымолвить ни слова.
— Прощайте, — наконец выдохнул он, развернулся и зашагал в лес, не оглядываясь.
Он шёл, пока лес не сомкнулся за его спиной и телега Келема не исчезла из виду. Потом сел на корточки под старым дубом, спрятал лицо в ладонях и просидел так до вечера.
Он снова был один. И теперь знал точно: привязываться к людям нельзя. Все, кого он любил, умирали или исчезали.
Отец. Братья. Лисса. Келем и Ирма.
Может быть, он сам был проклят. А может быть, проклятым был этот мир.
Он поднялся, отряхнул штаны, закинул мешок за плечо и пошёл дальше.
Впереди был лес. Лес был безопаснее людей.
ГЛАВА 8.
Волк-одиночка
Лес поглотил его целиком.
Мол уходил всё глубже, подальше от просёлочных дорог, от дымов селений, от людских голосов. Он шёл туда, где деревья росли так густо, что солнечный свет пробивался только редкими золотыми монетами, падающими на моховую подстилку. Здесь не было троп — только звериные переходы, едва заметные среди папоротников и валежника.
За неделю он трижды выходил к людям — случайно, потому что лес кончался, и начинались поля или вырубки. Каждый раз он разворачивался и уходил обратно, как зверь, почуявший опасность. Он не хотел больше встречаться с людьми. Люди — это вопросы. Вопросы — это подозрения. А подозрения — это Бенн и его псы.
Он питался тем, что находил. Грибы — осторожно, только те, которые помнил с детства. Коренья. Дикий щавель. Однажды нашёл гнездо с яйцами — маленькими, крапчатыми, и съел их сырыми, выпив скользкую жидкость прямо из скорлупы. Дважды ловил рыбу в лесных ручьях — руками, глуша её ударами о камни. Мясо не жарил, потому что боялся разводить огонь. Ел сырым, морщась от отвращения, но ел.
По ночам он спал в дуплах или под вывороченными корнями старых деревьев. Спал чутко, как заяц, просыпаясь от каждого шороха. Кошмары не уходили, но он уже привык к ним. Привык просыпаться с криком, привык давить в себе этот крик, пока он не превращался в беззвучный хрип. Привык к тому, что руки дрожат, а на лбу выступает холодный пот.
Он превращался в зверя. Самого себя он теперь называл про себя Волком. Не вслух — вслух он вообще перестал разговаривать. Только иногда, когда натыкался на препятствие или больно ударялся, сквозь зубы вырывалось глухое рычание.
Прошёл ещё месяц. Или два. Он потерял счёт дням.
Его одежда превратилась в лохмотья. Сапоги развалились окончательно — он выбросил остатки и обмотал ноги берестой, как делают нищие в деревнях. Рубаха висела на плечах, удерживаясь только за счёт того, что он подвязал её верёвкой из лыка. Волосы свалялись в колтуны, на лице засохла грязь.
Если бы кто-то увидел его сейчас, он принял бы Мола за лесного духа или за проклятого скитальца, которому отказали в погребении.
В один из дней он вышел на поляну, где когда-то давно, видимо, стояла человеческая хижина. Остались только камни от печи, заросшие крапивой, да почерневший сруб колодца, наполовину ушедший в землю. Мол присел на камень, перевести дух. Ноги гудели, спина болела.
— Сильно же тебя потрепало, — сказал голос.
Мол подскочил, развернулся, выставляя перед собой руки — единственное оружие, которое у него осталось. Сердце заколотилось.
На краю поляны стоял старик.
Он был невысоким, сутулым, с длинной седой бородой, которая спускалась до пояса. Одет в тёмный, многократно латаный плащ, под которым угадывалась кольчуга — старая, местами проржавевшая, но настоящая. На поясе — меч в простых ножнах. В руке — посох из тёмного, почти чёрного дерева, такой же старый и потрёпанный, как его хозяин.
Глаза у старика были светло-голубые, выцветшие, но живые и цепкие.
— Не бойся, — сказал он, не двигаясь с места. — Если бы я хотел тебе зла, ты бы не услышал моего голоса. Ты бы просто не проснулся.
Мол молчал. Он не верил никому.
Старик вздохнул, сел на пенёк, положил посох на колени.
— Ходишь по лесу уже который месяц, — сказал он. — Не подходишь к людям. Ешь сырое мясо. Спишь в ямах. Это путь в могилу, мальчик. Или в безумие.
— Откуда вы знаете, сколько я хожу? — хрипло спросил Мол. Его голос сел от долгого молчания, звучал как скрип несмазанной петли.
— А я за тобой слежу, — старик не смутился. — Третью неделю. Думал, ты сам выйдешь к людям. Но ты упёртый. Как старый осёл.
Мол опешил. Следит? Третью неделю? И он ни разу не заметил? Значит, старик умеет ходить бесшумно. Или Мол перестал быть чутким.
— Зачем? — спросил он.
Старик помолчал, почесал бороду.
— Видел я таких, как ты, — сказал он наконец. — Не много, но видел. Мальчишки, у которых отняли всё. Они или ломаются, или становятся опасными. Ты — второй случай. А опасные мальчишки мне интересны.
— Я не игрушка, — огрызнулся Мол.
— А я не игрушечник. — Старик поднялся, опираясь на посох. — Меня зовут Странник. Да, это не имя, а прозвище, и другого у меня нет. Я хожу по Хелинду уже лет сорок, помогаю тем, кто не может помочь себе сам. И сейчас я предлагаю тебе пойти со мной.
— Нет, — отрезал Мол.
— Потому что я один.
— Ты уже месяц один. Хорошо тебе? — Старик — Странник — смотрел на него спокойно, без насмешки. — Ты превращаешься в зверя. У зверя нет будущего.
— У меня его и так нет.
— Это ты так думаешь. — Странник повернулся и медленно зашагал прочь с поляны, в противоположную сторону от той, откуда пришёл Мол. — Я буду у ручья у старой ивы, — бросил он через плечо. — Если передумаешь — приходи. Если нет — что ж, иди дальше. Но помни: волки-одиночки долго не живут.
Он исчез в лесу, беззвучно, словно растворился между стволами.
Мол остался один на поляне.
Он стоял и смотрел туда, куда ушёл старик. Что-то внутри него боролось с чем-то другим. Страх против усталости. Злоба против отчаяния. Он пробыл один достаточно долго, чтобы разучиться доверять. Но он пробыл один достаточно долго, чтобы понять: старик прав.
Волки-одиночки долго не живут.
Мол просидел на поляне до темноты. А когда небо над головой затянулось звёздами, он встал, закинул за плечо свой пустой почти мешок и побрёл к ручью, туда, где росла старая ива.
Огонёк костра мерцал между корней дерева. Странник сидел у огня, помешивая что-то в котелке. Увидев Мола, он не сказал ни слова. Просто подвинулся, освобождая место у костра.
Мол сел. Протянул озябшие руки к огню.
— Тебя как звать? — спросил Странник.
— Мол, — хрипло ответил он. Впервые за много недель он назвал своё имя вслух.
— Что ж, Мол. — Странник протянул ему глиняную кружку с горячим отваром. — Пей. Завтра начнём тебя отмывать и откармливать. А послезавтра — учиться драться.
— Откуда вы знаете, что я останусь? — спросил Мол, принимая кружку.
— А куда ты пойдёшь? — усмехнулся старик. — Лес кончился.
Мол ничего не ответил. Он пил горячий отвар — горький, с травами, согревающий изнутри. Смотрел на огонь и слушал, как потрескивают дрова. Впервые за долгое время он не боялся.
Пока он знал только одно: сегодня он не один.
А завтра — будет новый день.
ГЛАВА 9.
Отмывание и откармливание
Убежище Странника оказалось устроено в старой, заброшенной лесной сторожке — когда-то здесь жил егерь, следивший за зверьём в угодьях какого-то давно забытого вельможи. Сосновый сруб наполовину врос в землю, крыша поросла мхом, но внутри было сухо и тепло. Печь-голландка из красного кирпича хранила жар до утра. В углу — нары, устланные сухим папоротником и овечьими шкурами. На полках — глиняные плошки, котелок, берестяные туески с солью и сушёными травами.
Мол огляделся и не поверил своим глазам. Он привык к лесу, но не к
— Снимай лохмотья, — скомандовал Странник. — Всё, что на тебе. В печи вода горячая есть, я ещё с утра поставил.
Мол замешкался. Стыд — глупое чувство для человека, который спал в муравейнике и ел сырую рыбу. Но старик уже отвернулся, развязывал мешок с чистыми тряпками.
Мол стянул рубаху. Та порвалась сама, как гнилая паутина. Штаны пришлось отдирать от тела — грязь спеклась в корку. Он стоял посреди сторожки, голый, худой, но не болезненно — жилистый, с выпуклыми ключицами и выступающими рёбрами. Тело покрывали синяки, ссадины, следы укусов насекомых.
— Баня у нас простая, — сказал Странник, указывая на кадку с водой и каменное корыто. — Моешься, трёшь. Мыла нет, но есть зола — она жир смывает.