Дмитрий Григорьев – Саримайз. Хелинд и Посох Равновесия (страница 5)

— Не теряй себя, — ответила она и закрыла дверь.

Он пошёл дальше.

Кошмары не уходили. Теперь они приходили каждую ночь. Иногда это была ферма, иногда — лица отца и братьев, иногда — погреб, в котором он прятался, а сверху бандиты искали его и смеялись. Он просыпался в холодном поту, долго сидел, прижимая ладони к лицу, и ждал рассвета.

Он шёл на восток.

Не потому, что там было что-то важное. Просто восток был той стороной, куда не уехали всадники на закате.

ГЛАВА 7.

Вторая семья

Торговцы наткнулись на Мола на перекрёстке двух просёлочных дорог, у засохшего дуба, от которого остался только кривой ствол с обломанной верхушкой. Он сидел на корточках и жевал лепёшку из остатков тех припасов, что дала Лисса — лепёшка уже зачерствела и крошилась, но он старался не терять ни крошки.

Телега была старой, скрипучей, с полосатым тентом из выцветшей парусины. Её тащила толстая, ленивая лошадь сивой масти — таких обычно не берут в армию и не запрягают в плуг, только в обоз. Рядом с телегой шёл мужчина в потрёпанной шляпе, с длинными усами, подвязанными косичками — Мол таких раньше не видел. Женщина сидела на облучке, в руках держала вожжи.

— Эй, парень, — окликнул мужчина, придерживая шляпу от ветра. — Далеко идёшь?

Мол поднял голову. Он знал, что нужно молчать, не привлекать внимания, не отвечать на вопросы. Но голос был сухой, усталый, но не злой, и лошадь смотрела на него влажными, безразличными глазами.

— Никуда, — сказал Мол. — Просто иду.

— Просто иду — это хорошо, — усмехнулся мужчина. — Мы просто едем. Может, по пути?

Мужчину звали Келем. Женщину — Ирма. Они были бродячими торговцами — возили дешёвый товар из одного села в другое: глиняные горшки, иголки, нитки, деревянные ложки, иногда — засахаренные фрукты, если везло. Товар лежал в телеге под тентом, аккуратно упакованный в солому и тряпьё.

Мол согласился пойти с ними, потому что идти было некуда, а одному — страшно.

Первые дни он держался насторожённо, спал урывками, прислушивался к каждому шороху. Ему казалось, что Келем и Ирма — хорошие люди, но он уже перестал доверять хорошим людям. Слишком быстро они умирали.

Но неделя шла за неделей, и стена вокруг его сердца начала потихоньку трескаться.

Келем оказался разговорчивым, даже болтливым. Он рассказывал истории о городах, где никогда не был, и о людях, которых никогда не встречал, но делал это так живо, что Мол невольно слушал, раскрыв рот. Ирма была молчаливее, но добрее. Она заметила, что Мол не умеет читать — когда Келем попросил его разобрать надпись на ящике с товаром, Мол растерянно уставился на закорючки.

— Ничего страшного, — сказала Ирма. — Научишься.

И она начала учить. По вечерам, у костра, когда Келем возился с лошадью, Ирма выцарапывала палкой на земле буквы. Сначала простые — «а», «о», «м». Потом сложнее. Мол запоминал медленно, голова была забита другим. Но он учился, потому что это было лучше, чем сидеть и смотреть на угли.

— Зачем мне читать? — спросил он однажды.

— Чтобы знать, где тебя обманут, — ответила Ирма. — Написано — не написано. Подпись поставишь — не отмоешься. Грамотного не так легко обвести вокруг пальца.

Мол запомнил.

Через два месяца он уже складывал буквы в слова, а слова — в простые предложения. Келем дал ему потрёпанную книгу — не то житие святого, не то сказки, трудно было разобрать, потому что половина страниц отсутствовала. Мол читал по слогам, шевеля губами, и чувствовал, как что-то внутри него оттаивает.

Кроме чтения, он учился торговать. Келем брал его на ярмарки, показывал, как расхваливать товар, как сбивать цену, как заметить, что у покупателя в кошельке звенит серебро, а не медь.

— Главное в торговле, — говорил Келем, поглаживая усы, — не товар, а человек. Понял человека — продашь что угодно. Даже прошлогодний снег.

Мол слушал, кивал, но сам понимал, что торговля не его путь. Он слишком мало улыбался и слишком остро смотрел. Покупатели косились на него, жались к Ирме — она умела расположить к себе.

Прошло полгода.

Мол изменился. Отощал — не от голода, а от роста: он вытянулся, плечи стали шире, лицо заострилось. Тёмные волосы отросли, падали на глаза. Серые глаза смотрели уже не по-детски, с той прищуренной настороженностью, которая появляется у тех, кто видел смерть близко.

Келем и Ирма стали ему почти семьёй. Не той, к которой он родился, а той, которую он приобрёл. По вечерам, когда телега останавливалась на ночлег, Мол помогал распрягать лошадь, чистил её, потом сидел у костра и слушал бесконечные байки Келема. Иногда он даже смеялся. Смех получался хриплым, сломанным, но настоящим.

Ему начало казаться, что жизнь налаживается. Он почти перестал видеть во сне отца. Почти.

Они заехали в большой посёлок — Сенные Пруды, где собиралась недельная ярмарка. Народу было много, телеги стояли в три ряда. Келем обрадовался: здесь можно было хорошо выручить. Ирма послала Мола к колодцу за водой.

Мол взял два ведра, перекинул коромысло через плечо и пошёл.

Колодец находился на площади, у старого дуба. Толпились женщины, мальчишки гоняли грязный мяч. Мол встал в очередь, ждал. Смотрел по сторонам — привычка, от которой не мог избавиться.

И тогда он его увидел.

Невысокий, кривоногий, с косой походкой. Бандит сидел на крыльце чьей-то лавки и грыз яблоко, огрызок бросал в прохожих. Обычная одежда — не кожаная куртка, а простой сюртук, но лицо… лицо Мол узнал бы из тысячи.

Шрам на левой щеке, запавший, уродливый, придающий лицу вид вечно ухмыляющегося мертвеца.

Косой Бенн.

Мол замер. Ведра стукнулись друг о друга, вода плеснула на сапоги. Сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать. В ушах зашумело, как тогда, в погребе.

Бенн поднял глаза. Сначала равнодушно скользнул взглядом по толпе, потом остановился на Моле. Нахмурился. Прищурился. Яблоко замерло у рта.

Мол понял: Бенн его узнал.

Не потому, что запомнил лицо. Скорее, потому, что Мол не отвел взгляда, а должен был отвести. Нормальный человек на ярмарке не смотрит на бандита так, будто видит привидение.

Бенн медленно поднялся. Бросил огрызок. Сунул руку за пояс — туда, где обычно висел тесак.

Мол бросил вёдра. Коромысло звякнуло о мостовую. Он побежал. Не разбирая дороги, расталкивая прохожих, перепрыгивая через телеги. Сзади кто-то кричал, кто-то ругался. Мол не оборачивался.

Он добежал до их стоянки на окраине посёлка. Келем как раз грузил ящики обратно в телегу — торговля шла не очень.

— Забирайте вещи, — выдохнул Мол, хватая воздух ртом. — Надо уезжать. Сейчас.

Келем уставился на него:

— Что случилось? Тебя кто-то обидел?

— Меня ищут. Те, кто убили мою семью. — Слова вылетели сами. — Они здесь. Один из них меня узнал.

Келем побледнел. Ирма выглянула из-под тента.

— Где он? — спросила она.

— На площади. — Мол схватил свой узелок — в нём было всё его имущество: смена рубахи да краюха хлеба. — Я не могу с вами оставаться. Если они найдут меня у вас — вам тоже…

— Садись в телегу, — сказал Келем.

— Что?

— Садись, говорю! — рявкнул Келем так, что Мол вздрогнул. — Мы не бросаем своих. Быстро.

Мол колебался долю секунды. Потом вскочил в телегу, зарылся в солому. Ирма накинула на него какой-то мешок. Келем хлестнул лошадь, и телега резко тронулась с места.

Они выехали из посёлка задворками, мимо огородов и покосившихся заборов. Мол лежал под мешком, сжимая в кулаке свою скудную поклажу, и слушал, как стучат копыта. Через час Келем остановил лошадь.

— Можешь вылезать, — сказал он. — Никого нет.

Мол выбрался из телеги, стряхнул солому. Они стояли у кромки леса. Сенные Пруды остались далеко позади, за холмами.

— Тебе нельзя с нами дальше, — сказал Келем, и голос его звучал виновато. — Если они тебя ищут, они будут смотреть наши стоянки. Мы не можем рисковать.

— Я знаю, — ответил Мол. — Спасибо. За всё.

Ирма молча вытащила из-под тента холщовый мешок. Небольшой, но туго набитый. Сунула Молу в руки.

— Еда на неделю, — сказала она. — И старый нож Келема. Точить надо, но сойдёт.

— Я не… — начал Мол.

— Не отказывайся, — оборвал Келем. — Ты хороший парень. Но тебе, видно, суждено идти одному. Не умирай.