Дмитрий Григорьев – Саримайз. Хелинд и Посох Равновесия (страница 4)

— А, старый. Сам вышел. Хорошо.

Он достал тесак.

— Нет, — прошептал Мол.

Бенн даже не посмотрел в его сторону.

— Забирайте всё, — бросил он своим людям. — Я сейчас.

Тесак опустился. Один раз. Два.

Гарт захрипел и затих.

Мол замер. В ушах звенело. Мир вокруг стал медленным, как патока зимой. Он видел, как Дерк пытается встать, но его бьют ногой в лицо. Как Питер ползёт к отцу, растирая ладонями кровь на полу, которая уже не принадлежала живому человеку. Как бандиты смеются.

Он не помнил, как оказался в погребе. Ноги сами понесли. Руки сами откинули половик, сами открыли люк в полу, сами опустили его обратно. Темнота. Запах сырой земли и гнилых овощей. Он зажал рот ладонью, чтобы не слышно было дыхания.

Сверху топали сапоги. Грохотали. Кто-то чертыхнулся, споткнувшись об опрокинутую табуретку.

— Где третий? — спросил голос. — Был же пацан, тёмненький.

— В лес ушёл, пёс, — буркнул другой. — Да и хрен с ним. Одним нищим меньше.

— Бенн скажет — искать будем.

— Бенну сейчас не до того. Грузи телегу.

Хлопнула дверь. Потом — второй удар. Кто-то выбил косяк. Лошади заржали. Скрип колёс. Шум дождя — он опять начался, тот самый, нудный, всепроникающий.

Мол сидел в погребе и сжимал колени. Слёз не было. Только сухой, жёсткий ком в горле, который не проглатывался и не выкашливался.

Он просидел так до глубокой ночи.

Когда под землёй стало совсем темно, он выбрался.

В доме всё было разбито и перевёрнуто. Печь развалили — искали тайники. Стол расколот. Лавки поломаны. Пол в крови — отцовской, братской, чужой. Питер лежал у стены с проломленной головой. Дерк — у порога, с ножом в спине. Гарт остался там, где его убил Бенн, — на лавке, с открытыми глазами.

Мол подошёл к отцу. Закрыл ему веки.

Потом сел на пол, прямо в лужу крови, и выдохнул:

— Я трус.

Никто не ответил.

Только дождь барабанил по крыше, словно кто-то бесконечно стучал в закрытую дверь.

ГЛАВА 6.

Первый месяц скитаний

Мол покинул ферму на рассвете.

Он не взял ничего — ни хлеба, ни ножа, ни тёплой одежды. Только то, что было на нём: льняная рубаха, штаны из грубого сукна, сапоги с продранными подмётками. В кармане — медный грош, завалившийся за подкладку ещё прошлой осенью. Он даже не знал, есть ли у него этот грош, пока не сунул руку и не нашарил холодный кружок металла.

На ферму он не оглядывался. Только шёл. Туда, куда глаза глядят.

Первые три дня он почти не останавливался. Шёл по проселочным дорогам, иногда сворачивал в лес, когда слышал вдалеке топот копыт или людские голоса. Он не знал, ищут ли его бандиты. Может быть, нет. Может быть, они решили, что он сбежал в лес и сдохнет там от голода. Но Мол не хотел проверять.

Голод пришёл на четвёртый день.

Он не думал, что это случится так быстро. В детстве, когда он бывал голоден, это означало, что ужин задерживается на час. А теперь желудок скручивало так, что приходилось садиться на землю и ждать, пока боль утихнет. Он жевал кору молодых деревьев — горькую, волокнистую, она царапала горло. Пил из ручьёв. Однажды нашёл муравейник и съел несколько личинок — на вкус они были кислыми и противными, но в животе стало чуть легче.

На седьмой день он вышел к жилью.

Это была усадьба угольщиков — чёрный от сажи дом, кучи обугленных поленьев, запах дыма, который был слышен за полверсты. Мол остановился на краю леса и долго смотрел. Из трубы шёл дым — значит, есть хозяева. И, может быть, еда.

Он боялся. Боялся людей больше, чем волков. Волк укусит и уйдёт, а человек… человек может оказаться как Бенн.

Но голод пересилил страх.

Он подошёл к дому и постучал. Дверь открыла женщина лет сорока, закутанная в тёмный платок, с красными от дыма глазами. Увидела Мола — грязного, худого, с синяками под глазами, — и не спросила, кто он и откуда. Только сказала:

— Работать умеешь?

— Умею, — ответил Мол.

— Тогда коли дрова. Будет тебе ужин.

Мол колол дрова до темноты. Руки дрожали от слабости, топор выскальзывал, но он вбил в распорядок один простой закон: работаешь — не думаешь. Думать было хуже всего. Потому что стоило ему остановиться, как перед глазами вставал отец с открытыми глазами, Питер с проломленной головой, Дерк с ножом в спине.

На ужин дали миску каши с салом и кусок хлеба. Мол ел медленно, по-звериному оглядываясь, будто кто-то мог отнять еду. Женщина — её звали Лисса — смотрела на него с сочувствием, но не расспрашивала.

— Переночуешь в сарае, — сказала она. — Утром посмотрим.

Сарай оказался полон угольной пыли, пахло смолой и гнилым деревом. Мол свернулся калачиком на куче тряпья и закрыл глаза.

Ночью пришёл сон.

Ему снилась ферма «Тихий колос». Он шёл по двору, но всё было каким-то не таким: дом стоял вверх дном, крыша уходила в землю, а окна светились кровавым. Отец сидел на пороге и смотрел на него. Он не говорил ни слова, только смотрел — и в его глазах была не злость, а боль. Такая боль, от которой Мол проснулся с криком.

— Тише, — сказала Лисса, появившись на пороге сарая с фонарём. Она не выглядела испуганной. — Приснилось что?

Мол кивнул, не в силах говорить.

— Всем что-то снится, — вздохнула она и ушла.

Мол не спал до утра. Смотрел на щели в стене, где серел рассвет, и считал минуты.

У угольщиков он прожил три недели.

Колол дрова, носил уголь из ям в корзинах, помогал грузить мешки на телегу. За это его кормили два раза в день — утром кашей, вечером похлёбкой. Он вымылся в ручье, постирал рубаху, набрал вес. Муж Лиссы, молчаливый угольщик по имени Тур, относился к нему с насторожённостью, но не прогонял.

— Ты где, парень, дом потерял? — спросил он однажды.

— Да, — коротко ответил Мол. — Потерял.

Тур хмыкнул, раскурил трубку и больше не спрашивал.

Однажды на усадьбу приехали всадники. Двое. Обычные сборщики налогов, не бандиты. Мол услышал их голоса и спрятался за поленницей, хотя разум говорил, что эти люди не имеют отношения к Бенну. Он сидел и смотрел, как они говорят с Туром, как записывают что-то в книгу, как берут мешок угля в качестве подати.

Когда всадники уехали, Мол вышел. Тур глянул на него внимательно:

— Ты чего прятался? Боишься?

— Боюсь, — признался Мол.

Тур ничего не сказал. Только сплюнул сквозь зубы и пошёл к дому.

Через три недели Мол ушёл.

Не потому, что его прогнали. Просто он понял: если останется здесь надолго, то приживётся, привыкнет, и душа его успокоится в этой чёрной, пропахшей дымом норе. А он не хотел успокаиваться. Он боялся, что если успокоится, то забудет. А забыть — значило предать.

Он ушёл на рассвете, как и с фермы. Лисса сунула ему в руку краюху хлеба и кусок сала, завёрнутый в тряпицу.

— Держи. Пригодится.

— Спасибо, — сказал Мол.