Дмитрий Григорьев – Саримайз. Хелинд и Посох Равновесия (страница 1)
Дмитрий Григорьев
Саримайз. Хелинд и Посох Равновесия
ГЛАВА 1.
Остров Хелинд – зелёное сердце
Если смотреть на Саримайз с высоты, под купал с которой уже не различить волн и облаков, то пять островов кажутся осколками разбитой тарелки, брошенной в бескрайний океан. Но среди них один выделяется сразу. Он словно проглотил своих соседей и не подавился.
Хелинд.
Самый большой остров из пяти. Самый старый. Самый живучий.
Чтобы понять его размеры, достаточно сказать одно: Хелинд в десять раз превышает размеры Сечера — того самого богатого острова с его бесконечными шахтами центита, того самого, который считает себя пупом земли. Если поставить Сечер рядом с Хелиндом, он покажется не более чем галькой у подножия валуна. Десять раз. Это не просто цифра. Это означает, что от южных пастбищ Хелинда до северных лесов всаднику нужно скакать без остановки почти две недели. Это означает, что на Хелинде проживает больше людей, чем на всех остальных четырёх островах вместе взятых. И это означает, что если Хелинд перестанет поставлять зерно и скот, остальные острова начнут голодать через месяц.
Хелинд — житница. Кормилец. Зелёное сердце Саримайза.
Климат здесь мягкий, но обманчивый. С океана постоянно тянутся тяжёлые, влажные туманы, они оседают на полях росой, а потом собираются в облака и проливаются дождями. Дожди на Хелинде — это не просто погода, это образ жизни. Местные крестьяне шутят, что у них два сезона: мокрый и очень мокрый. Но именно эти дожди, вместе с вулканическим пеплом древних извержений, сделали почву Хелинда чёрной, жирной, плодородной до неприличия. Здесь пшеница растёт почти сама собой — брось зерно в землю, через полгода собирай колос, в котором зёрен больше, чем у тебя пальцев на руках и ногах.
Южная часть острова — это бескрайние равнины, разделённые невысокими холмами. Там пасутся стада коров и овец, такие огромные, что их владельцы сами не знают точного поголовья. Центральная часть — царство полей: пшеница, ячмень, овёс, репа, бобы. Между полями — небольшие рощи, живые изгороди, усадьбы зажиточных фермеров. Север Хелинда — леса. Глухие, древние, полные дичи и опасных зверей. Леса, в которых, как шепчут старики, до сих пор живут вещи, оставшиеся от Старого мира — того, что был до того, как люди научились строить города.
И посреди всего этого, на высоком холме у слияния двух рек, стоит замок лорда Эртона. Не крепость, нет. Замок. С башнями, с зубчатыми стенами, с главным залом, в котором может поместиться всё население иного села. Эртон — не король. На пяти островах давно нет королей. Но он — самый богатый человек на Хелинде, а значит, и на всём Саримайзе. Ему принадлежат не просто земли — ему принадлежат налоги, дороги, рынки, мельницы. Если ты ешь хлеб на Хелинде, то этот хлеб уже оплатил долю лорду Эртону.
Но есть у Хелинда и другая сторона, о которой жители не говорят вслух.
Они не знают, что их мир — мышеловка. Что за горизонтом, там, где океан встречается с небом, нет никакого продолжения — только магический купол, отделяющий пять островов от ледяной смерти. Что две звезды, Хамфа и Храм, неумолимо сближаются, и через сто лет ничего не останется. Что Хелинд, при всём своём плодородии, при всей своей огромности — всего лишь временное убежище.
Они не знают. И, может быть, это к лучшему.
Потому что знание убивает надежду.
А надежда — единственное, что осталось у тех, кто живёт на этом бескрайнем, зелёном, мокром от дождей острове.
Здесь, на Хелинде, среди полей и лесов, в маленькой ферме на окраине владений лорда Эртона, живёт пятнадцатилетний парень. Сейчас он возится в загоне с телёнком, который никак не хочет пить из ведра. У него серые глаза и тёмные волосы, спутанные ветром. Он мечтает о море, хотя никогда в жизни его не видел и вряд ли увидит.
Его зовут Мол.
И он ещё не знает, что его жизнь изменится через несколько лет.
ГЛАВА 2.
Ферма «Тихий колос»
Ферма «Тихий колос» стояла на пологом склоне холма, с которого открывался вид на долину реки Ветлуги — местной артерии, что тянулась с севера к югу, питая поля и луга. Холм был невысок, но достаточен, чтобы весенние паводки не добрались до дома. Дом — старый, сложенный из серого камня, с крышей из дранки, поросшей мхом. Рядом — амбар, хлев на четыре коровы, сарай для телег и плугов, и два гумна, где молотили зерно.
Всё это называлось «Тихий колос» — имя, которое дал ещё дед Гарта, отца Мола. Говорили, что дед был молчаливым человеком и любил, когда колосья шелестят, но не звенят от ветра. Тихий колос — значит, урожай спокойный, без бури.
На ферме жили четверо мужчин. Гарт — отец, широкоплечий, с обветренным лицом и мозолистыми ладонями. Ему было под пятьдесят, но выглядел он старше: земля высасывает из человека годы, словно сок из корня. Дерк — старший сын, девятнадцать лет, копия отца, только рыжеватый и с живым, насмешливым взглядом. Питер — младший, тринадцать, худой, длиннорукий, вечно что-то мастерил из дерева. И Мол — средний. Пятнадцать. Ни на кого не похожий.
Мол отличался от братьев даже внешне. Дерк был кряжистым, Питер — угловатым, а Мол — поджарым, с узкими бёдрами и широкими плечами, которые только начали набирать мужскую форму. Волосы — тёмные, почти чёрные, средней длины, вечно падали на лоб, сколько бы он их ни откидывал. Глаза — серые, как зимнее небо, с той странной глубиной, которая заставляет людей оглядываться. Не то чтобы красивой внешности, нет. Но запоминающейся.
Главное же отличие было в другом. Дерк и Питер не мыслили жизни вне фермы. Дерк уже приглядывал себе невесту в соседней деревне, Питер мечтал построить свой собственный дом у ручья. А Мол… Мол мечтал о море.
Он никогда не видел моря. Но Мол слышал рассказы бродячих торговцев, которые добирались до южных берегов. Про солёный ветер, про волны выше самых высоких деревьев, про бескрайнюю воду, которая уходит за горизонт и, говорят, никогда не кончается.
— Море, — сказал он однажды отцу за ужином. — Я хотел бы посмотреть.
Гарт поднял бровь. Дерк фыркнул.
— Тебе бы коров вычистить для начала, — сказал старший брат. — А потом уже про море думать.
— Пусть мечтает, — ответил Гарт, но как-то грустно. — Мечты не стоят денег.
Питер молча строгал ложку. Он всегда молчал за едой.
Их жизнь текла по кругу, как жернов. Подъём до рассвета. Завтрак из вчерашней каши и хлеба с маслом. Потом работа в поле или в хлеву. Обед — самый обильный приём пищи, всегда с горячим супом и куском мяса, если забили курицу или барана. Потом снова работа до вечера. Ужин попроще. Молитва старым богам, которых никто уже не помнил по именам, только обряды остались. Сон. И снова подъём.
Мол делал всё то же, что и братья. Вспахивал, бороновал, сеял, полол, жал, косил, чистил хлев, доил коров, таскал вёдра с водой из колодца, чинил изгородь, рубил дрова. Его ладони были в мозолях, а спина болела по утрам. Но когда он оставался один — например, когда вёл телегу с сеном к амбару, — он смотрел на восток, где, по слухам, было море, и придумывал себе другую жизнь.
Иногда он брал старую карту, которую нашёл на чердаке — выцветший кусок пергамента с неровными берегами Хелинда и другими островами, помеченными просто как «Сечер», «Шторм», «Дорст», «Брост».
— Доиграешься, — сказал ему однажды Дерк, застав за этим занятием. — Отец придёт в ярость, если узнает, что ты время на глупости тратишь.
— Это не глупости, — буркнул Мол, пряча карту за пазуху.
— А что? Карты? Море? — Дерк скрестил руки на груди. — Ты хоть понимаешь, что море — это просто вода? Большая вода. Там нет земли, нет дома, нет даже нормальной еды. Рыба одна. А ты любишь рыбу?
— Нет, — признался Мол.
— Вот и оставь свои мечты. Живи здесь. Работай. Когда отец умрёт, ферма перейдёт ко мне, как к старшему. А ты останешься батрачить. Это жизнь, Мол. Привыкай.
Мол ничего не ответил. Просто ушёл в поле, где никто не видел его лица.
В тот вечер, ужиная жидкой кашей с репой, Мол поймал себя на мысли, что ненавидит эту ферму. Не отца, не братьев — нет. Саму ферму. Камни, стены, запах навоза, бесконечные круги работы, от которых тупеешь. Он хотел другого. Чего — не знал.
Но знал одно: если не уйдёт отсюда когда-нибудь, то превратится в того самого старика, который сидит у печи, глядит на огонь и уже не помнит, что когда-то мечтал.
А пока — завтра снова вставай до рассвета.
ГЛАВА 3.
Проклятые дожди
В тот год дожди начались рано. Обычно на Хелинде сезон дождей приходился на весну, и к началу лета земля успевала просохнуть, давая зерну налиться солнцем. Но в этот год что-то сломалось. Апрель пришёл с ливнями, май их не остановил, а в июне небеса словно прорвало окончательно.
Шёл четвёртую неделю. Беспрерывно.
Мол стоял на пороге дома и смотрел, как вода срывается с крыши сплошной стеной. Двор превратился в грязное месиво, в котором увязали даже тяжёлые колёса телеги. Хлев наполовину затопило, и коров пришлось перегнать на небольшое возвышение за амбаром. Куры сидели в курятнике и жалобно кудахтали — им было сыро и неуютно.
— Ещё день, — пробормотал Гарт, стоя рядом и хмурясь на дождь. — Ещё день такого, и поле у дома можно не пахать — оно уплывёт в реку.
— Отец, — позвал Дерк со двора, вымокший до нитки, с грязью на сапогах. — В низинах вода по колено. Наша пшеница там… только колосья торчат.