Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2009–2010) (страница 25)

Тщательнео обдумав эту загадку, мы пришли к такому выводу, что ишаков тут нету потому, что им неоткуда тут взяться.

В связи с чем у меня родился проект. Вполне, между прочим, осуществимый.

Итак: я еду в Чимкент, покупаю там двух ишаков (мужчину и женщину) и отправляюсь на них к себе в деревню. Это около четырёх тысяч километров. Скорость ишака примерно равна скорости пешехода, так что, если проезжать по пятидесяти километров в день, плюс неизбежные остановки, путешествие займёт около трёх месяцев.

Пробег этот будет посвящён укреплению российско-казахстанской дружбы и будет проходить под двумя флагами: триколором и жёлтой юртой на синем фоне (вид сверху). Рекламные места на боках, лбах и даже жопах животных продаются за очень большие деньги. Это вам не поездка на каких-то сраных джипах до Владивостока для того, чтобы эти джипы потом публично обосрать. Тут всё честно.

Экипировка:

1. Фотоаппарат. Согласен на Никон D3s. Семь тысяч долларов — не такие уж большие деньги. Кенон и проч не рассматриваются. Хотя, впрочем, согласен и на Хассельблад с цифрозадом. Тридцать пять — тоже не очень много для такого благородного дела.

2. Ноутбук для ежедневного отправления отчётов в интернет. Особых предпочтений не имею, так что объявляется тендер.

3. Палатка, мешок, рюкзак — это ладно уж по знакомству возьму у дяди Ромы.

4. Хорошо бы ружо или карабин от отечественного производителя, а то мало ли чего. Рассматриваются Ижевск и Тула.

5. Хороший GPS. Ибо ишаки не любят ходить по асфальту. См пункт 2.

6. Справку от санитарного врача Онищенко для пересечения животными границы.

Остальное — мелочи. Маршрут по настроению. Приплод от ишаков — только личным знакомым даром.

Встретили тут давеча бабушку, которая толкала в горку тачку с двумя небольшими брёвнами для фундамента теплицы.

Ну, помогли, конечно, докатить тачку до дома. Бабушка по дороге рассуждала: «Ох, плохо, мальцы, дай вам Бог здоровья, без мужика в деревне. Я-то своего сама в гроб загнала. Пяздела всё, пяздела. Знала б, как всё будет, так слова бы не сказала. Гулял бы, бил бы — молчала бы. Только бы живой был. А вот двадцать лет уже мучаюсь».

Заплакала. Мы скинули брёвна у неё во дворе и пошли дальше. Чего тут возразишь.

Дремучий менталитет, хуле там.

Да, извините уж, но опять реклама для ограниченного контингента.

Часа через три я выдвигаюсь к станции, потом в Москву проездом, потом в Ростов, который на Дону, где в воскресенье буду давать в заведении Подземка (понятия не имею, где это) в семь часов вечера небольшую гастроль. Подробнее вот тут.

Гастроль эта связана не столько с жаждой наживы, сколько с желанием повидать некоторых ростовских знакомых.

Поначалу меня сильно и даже очень сильно напрягла заявленная цена за вход в 350 рублей — я ведь не Гришковец и не Жванецкий, но, подумавши, нашел себе оправдание: в эту цену входит однако книжка про дикую жизнь гондваны, которую я сам, когда нужно её кому-нибудь подарить, покупаю в доме книги за триста тридцать рублей, плюс выступление замечательного ансамбля Церковь Детства, так что, может быть это и не так уж сильно по-хамски.

Ну и про ишаков, пока не уехал.

Так вот. Когда я был маленьким дурацким мальчиком, который не выговаривал ровно половину букв русского алфавита (тридцать три делите пополам без дробей сами — это не моя проблема), я читал книжки из замечательной серии про всякую географию — Тура Хейердала, Пири и Амундсена, Обручева и этого, как его, забыл фамилию, который залез на Эверест, а потом отстригал у себя ножницами пальцы на ногах. Я с наслаждением читал про закупку где-то в Перу бальсовых брёвен, съеденных со слезами на глазах собак, и про не то норвежца, не то датчанина, который на плоту Кон-Тики пошел на корму посрать и получил по жопе акульим хвостом.

И верил я тогда, что жизнь моя бесконечна и я тоже буду отстригать у себя на ногах пальцы и плыть куда-то без руля и без ветрил на соломенной лодке.

А тут вдруг хуяк! — и спохватился, буквально в нынешнем сентябре — мне ж уже вот-вот пятьдесят лет и совсем скоро останется мне разве что согревать грелкой созревший геморрой. Дерево посадил, родил дочку и сына, написал книжку. Осталось только собрать вокруг себя родных и близких, дать им ценные указания и со счастливой улыбкой лечь в гроб.

А вот хуй вам, вполне ещё пока функционирующий. Я ещё живой, ну или, если честно, то хочу в этом ещё раз убедиться. Или не убедиться и сдохнуть где-нибудь в кызыл-куме. Эгоистично, конечно. Но зато хоть дети мои и их дети смогут с гордостью сказать: «А вот отец мой (ну, или дедушка) был вообще ебанутый».

Путешествие из деревни до города москва было не просто не очень удачным — оно было омерзительным.

Я по своему обыкновению купил билет на нижнюю боковую полку, а в прилегающем купе ехали на первый взгляд тихие старичок со старушкой.

Меня сразу насторожил странный уксусный запах, но, впрочем ладно — мало ли там чего бывает со старичками и старушками.

Однако действительность оказалась жестокой: у старичка была с собой огромная бутыль судя по запаху яблочного уксуса, каковой он непрерывно всю ночь употреблял как внутрь, так и наружно. Употребив уксус внутрь, он долго икал. Старушка при этом дико храпела. Запах уксуса выветрился потом из меня только в районе станции метро Нагатинская.

Судя по тому, как они спешили выскочить из вагона самыми первыми, они видимо должны были успеть на утреннюю передачу доктора малахова с новым рецептом вечной молодости.

Ну да ладно, хоть не уринотерапия, и на том спасибо.

А ещё я сегодня утром вдруг, впервые за много лет, почувствовал себя в Москве хорошо.

Нет, у Славы в своём круге тоже хорошо, но какая же это Москва? Спустился туда в подвал, понаехамши, и оттуда же вылез, уезжаючи.

А в этот раз шёл мелкий противный дождь, было самое-самое утро и я сидел на мокрой скамейке неподалёку от станции пражская, пил черниговское пиво билэ и курил мокрую сигарету из мокрого кулака.

И всё как когда-то очень-очень давно, когда я спекулировал сигаретами. И ничего-то в этом чертанове не изменилось, кроме окрестностей метро.

И снова от алтуфьева до пражской лишь на первый взгляд далеко. И снова мне некуда пойти высохнуть потому что отец опять хоронит какую-то троюродную сестру моей бабушки. А у меня в кармане триста рублей и карточка на две поездки в метро.

И стало мне так привычно по-московски бесприютно и безнадежно, что я за малым делом чуть было не расплакался и не ринулся обратно в метро, дабы мчаться куда-то на электрозаводскую с надеждою на немыслимое счастие, а потом, как веничка, всё проебав, проснуться в полночь в том самом алтуфьеве, откуда никуда не ходят никакие поезда.

Но не ринулся, конечно. Ибо. Ибо. Ибо всё давно проехато.

Я говорю, устал, устал, отпусти,

не могу, говорю, устал, отпусти, устал,

не отпускает, не слушает, снова сжал в горсти,

поднимает, смеется, да ты еще не летал,

говорит, смеется, снова над головой

разжимает пальцы, подкидывает, лети,

так я же, вроде, лечу, говорю, плюясь травой,

я же, вроде, летел, говорю, летел, отпусти,

устал, говорю, отпусти, я устал, а он опять

поднимает над головой, а я устал,

подкидывает, я устал, а он понять

не может, смеется, лети, говорит, к кустам,

а я устал, машу из последних сил,

ободрал всю морду, уцепился за крайний куст,

ладно, говорю, но в последний раз, а он говорит, псих,

ты же летал сейчас, ладно, говорю, пусть,

давай еще разок, нет, говорит, прости,

я устал, отпусти, смеется, не могу, ты меня достал,

разок, говорю, не могу, говорит, теперь сам лети,

ну и черт с тобой, говорю, Господи, как я с тобой устал,

и смеюсь, он глядит на меня, а я смеюсь, не могу,

ладно, говорит, давай, с разбега, и я бегу.

По дороге в город Ростов (блядь, пятый день уже не могу вытряхнуть из головы песню «как на берег Дона вывели казаки») я, по своему обыкновению сидел и бессмысленно глядел в окошко, за которым ровно ничего не происходило.

Я всегда езжу плацкартом на нижнем боковом месте, если на таковое есть в наличии билет, и никогда-никогда не вступаю в вагонные разговоры.

В купе справа очень пожилой полковник в отставке рассказывал сержанту-контрактнику про то, как прекрасна была советская армия до тех пор, пока её не загубили Горбачёв, Ельцин, Чубайс и Березовский с Абрамовичем.

Я хорошо отношусь к ветеранам, но это был не ветеран, а тот, из тех самых полканов, на которых я очень хорошо насмотрелся в своё время.

«Дедушка, — сказал я бесцветным голосом, — та армия, про которую вы рассказываете, последнюю свою победу одержала в сорок пятом. У нас нет никакой армии. У нас есть несколько миллионов больных идиотов, которые не умеют стрелять из автомата, подводные лодки, которые все утонули, и ракеты, которые не умеют летать. Это у евреев армия, а у нас говно».