Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2009–2010) (страница 27)
Не так давно Женя Шестаков упрекал нашего уважаемого президента в том, что тот не пишет в своём блоге что-нибудь человеческое, типа «съел несвежую грушу».
Я вынужден заступиться за президента и сказать, что упрёк этот совершенно несправедлив. Президент такой огромной и всеми уважаемой страны просто не может написать про грушу, даже если сильно бы захотел это сделать.
Это я, простой деревенский житель, могу написать «сходил посрал» или «сходил поссал», а был бы президентом — так сразу нельзя.
Потому что если я напишу «сходил посрал», то тут же тысяча учёных политологов и аналитиков начнёт бурно спорить о том, на кого же я насрал: на Саакашвили или же на Ющенко? А то может быть даже и на целый народ какой-нибудь другой огромной и могучей страны вроде Эстонии или Латвии? А то может и на самого… Но нет, нет, об этом даже можно и не думать.
Или напишу «сходил поссал» да и забуду — дел-то дохуя. А в первой же утренней передаче народный целитель Малахов станет утверждать, что поссал я конечно же в баночку и немедленно выпил.
Но целитель — он человек дремучий, а вот ближе к вечеру те же самые эксперты и аналитики объяснят (ну, работа у них такая), что имелось в виду не «поссал», а «зассал». А от чего может зассать президент такой огромной страны? Только по двум причинам: или кончился резервный фонд и тода фондовому рынку пиздец, или кончилась нефть — тогда вообще всему пиздец.
Умные телезрители тут же в полночь ринутся сбрасывать рубли, а поскольку в таких делах у нас умные все, то опять будет давка и драка как при дефолте. Брокеры-дилеры тоже ринутся сбрасывать акции и прочую поебень и тоже все передерутся.
И вот пожалуйста: утром доллар уже стоит миллион рублей, да и то, если найдёшь из-под полы у цыганки, а весь газпром продаётся за сорок пять долларов, но никто не покупает.
Проснусь я утром в своей резиденции, подумаю: «А что это никто меня не разбудил и пива в постель не принёс?» Выгляну в коридор: никого. Телефон ни один не работает, электричества нету, воды в кране тоже. Охрана разбежалась, шофёр сбежал вместе с пуленепробиваемой машиной и кортежем, костюмы все из шкафа спиздили, одни треники остались рваные и три носка. И холодильник пустой. Где моя чёрная икра, суки! Пять кило было!
Вот тебе, бабушка, и поссал.
Передумал я быть президентом. Античеловеческое это какое-то занятие.
Вот я, ещё когда ходил на работу (не помню даже когда это было и когда закончилось, давно, в общем) просыпался иногда утром и думал как Стёпа Лиходеев: «вы можете меня расстрелять, но на работу я сегодня не пойду».
Во-первых, потому что она меня заебала. Во-вторых, потому что хочу я не на работу, а пива. В-третьих, потому что я до шести часов ебался, потом пиздел, а потом опять ебался с любимой женщиной, а сейчас только восемь. В-четвёртых (а на самом деле, во-первых) вот она лежит прямо тут эта самая женщина и, если понюхать у неё за ухом, то какая там в жопу работа? До хоть галактико опасносте. Галактика эта сраная хуй знает где, а женщина — вот она, тёплая. Сравнили жопу с пальцем.
Ну и звонишь по телефону и искренне врёшь в трубку, что, вот мол, заболел бруцеллёзом или там коровьим бешенством. В трубке люди всё понимают, вздыхают и спрашивают: «Ну завтра-то хоть придёшь?» «Конечно приду!» — отвечаешь им лживым, но очень убедительным голосом.
А если бы я был президент? Вот растолкает меня утром камердинер. «Обама, — скажет, — уже вылетел, сейчас над атлантикой, скоро будет здесь. Вставайте, господин президент. Костюм поглажен, тезисы подготовлены и согласованы».
«А иди ты в пизду со своими тезисами, — скажу ему я. — Жопы у вас у всех есть? Вот и запихайте туда эти тезисы, кому сколько влезет, а потом их друг другу рассказывайте. И Обаму этого сраного я видеть уже не могу. Заебал он меня. Вот скажи: чего он всё время лыбится? Типа все в говне, а он в шоколаде? Или зубы новые вставил? И вообще мы вчера с ним по телефону говорили. Я нихуя не понял, он нихуя не понял, но поговорили же. Чего ему ещё надо? Ты это, позвони ему, скажи, что у меня тётка померла в Воронеже, она мне как мать была. Не могу я не поехать на похороны. Пусть прилетает завтра. А лучше в пятницу. Пусть посидит пока во Франции, сыру их гнилого пожрёт. А лучше нет — не говори про тётку. Скажи: а пошел ты Обама нахуй! Разворачивай свой самолёт и пиздуй обратно в свою америку играть в баскетбол. Я тебе потом перезвоню».
И чего будет? Опять железный занавес, холодная война, империя зла. Антенны вращаются, на радарах зелёные синусоиды. Готовность номер один, ракетные расчёты на боевом дежурстве без горячей пищи.
Вы нам тухлые окорочка, а мы вам палёную водку.
Только этого ничего не будет. Потому что верные мои друзья и соратники, тайные советники и серые кардиналы тут же удавят меня моим же шарфом, как императора Павла. Ибо лучше никакой президент, чем такой.
Так что нахуй-нахуй. Обойдётесь без меня. Проведёте в каждый дом (хотят они или не хотят) двадцать четыре канала телевидения, реорганизуете армию путём пошива ей новых ботинок, оснастите МЧС пирогами и блинами и сушёными грибами для тушения пожаров на море, расскажете нашим детям, как оно всё было на самом деле, запретите употреблять слово Хуй даже мысленно, ну и так далее.
Да вы и без меня всё сами знаете, что нужно делать. Страна большая, много чего смешного можно придумать.
Сформулировал наконец своё отношение к актуальному искусству. Для себя во всяком случае.
Ну вот взять, к примеру, Славу. У нас с ним категорически разные представления о Прекрасном. Например от песни владимирский централ он начинает блевать на стол уже на десятой секунде, а я могу её прослушать да хоть два раза и только потом пойду интеллигентно по-питерски тошнить в кусты.
Ну и вот, допустим, сидим мы на веранде в его загородном доме, пьём коньяк и спорим об искусстве. Он говорит: «Говно твоя мона лиза! Вот джоконда — это да!» А я говорю: «Ну и хуйню же ты порешь. У джоконды твоей ни бровей, ни ресниц. Да я б её на необитаемом острове ебать бы не стал. Ты сначала на мону лизу посмотри, а потом пизди».
И тут, значит приходит (опять же допустим) галерист Гельман и ведет с собой на цепочке голого мужчину и говорит: «Здравствуйте. А вот хотите этот мужчина сейчас вскочит к вам на стол и насерет кучу? И ещё там за воротами стоит художник, он может нарисовать у вас на заборе про то, как Брежнев с Хонекером целуются. Только это очень дорого стоит».
После каковых слов мы со Славой пять секунд молчим охуевши, а потом встаём и в один голос орём: «НАХУЙ!!! А НУ ПОШОЛ ОТСЮДА НАХУЙ!!!»
Кум мой Потап задал резонный вопрос, который меня тоже волнует: а что же в конце концов случилось с птицами, которые так сильно болели буквально в прошлом году и грозили уничтожить половину человечества? На борьбу с каковой напастью были выделены какие-то несчитанные миллиарды.
Меня миллиарды мало интересуют, меня интересует судьба птиц: они все выздоровели или же они все умерли?
На одиннадцатом году проживания в Российской Федерации, родив тут ребёнка и купив дом, я вышел наконец-то на второй уровень волшебного квеста под названием «А ну-ка получи российское гражданство, русская свинья» — мне разрешили тут временно проживать.
Озираю этот второй уровень с восхищением: в самом его конце находится заветная дверь с надписью «Вид на жительство».
Украинский язык таки прекрасен. Когда-то он мне казался эдаким потешным вариантом исковерканного русского, а потом я его немного выучил, чисто для чтения. И вот ишь ты — а там красиво.
Я уже вот вторую неделю тщетно пытаюсь вытряхнуть из головы песню из репертуара ансамбля океан эльзи:
Не пытай чи бувало так що я не миг заснути сам
я стояв и лиш дивився як ховае дощ
все що сказано тобою, вси твои слиды
Бо так завшти
Просто мни так хочеться бути там где й ты
так хочеться жити в тебе в полони
и бачити як тикают вид мене сны
в твои долони
(претензии не принимаются — как слышу, так и пишу)
На русский переводится один к одному и сразу же получается говно.
Ну примерно как вместо «Отче наш иже еси на небесех» говорить «Отец наш, который существует на небе».
В который раз убеждаюсь в применимости кинофильма кин-дза-дза практически ко всему, что происходит в этом мире:
Не устаю восхищаться городом Невель. Прервал сегодня беседу двух старушек вопросом: «Извините, а не подскажете, где тут можно купить ошейник для собаки?»
Собака — это слишком лестное слово для той скотины, которой этот ошейник предназначался, потому что прошлый удобный ошейник это ублюдочное существо сожрало прямо на себе и теперь сидит привязанное к капроновой верёвке.
«Ах, Софья Аркадьевна! — всплеснула руками одна из старушек. — Вы ведь меня подождёте? Я должна проводить этого молодого человека до ветеринарной аптеки, а потом я немедленно вернусь и мы продолжим наш разговор!»
Софья Аркадьевна не возражала, так что старушка довела меня непосредственно до дверей ветеринарной аптеки, на которой висел большой амбарный замок.
«Ах! — вновь всплеснула руками старушка. — Я ведь совсем забыла, что в этом ужасном городе в понедельник закрыто всё. Вы непременно приезжайте завтра! И тогда купите своему питомцу (питомец, ёб твою мать, подумал я с ненавистью) всё что вам нужно».