Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2009–2010) (страница 26)

Полковник посинел от ненависти, но ничего — остался живой. Хотя и кричал до трёх часов ночи: «Сталина на вас нету! А вот маршал Жуков!»

А мы с сержантом ёбнули слегка в нерабочем тамбуре случайно оказавшегося у меня в рюкзаке коньяку. Сержант ехал в краткосрочный отпуск домой в Воронеж, дабы познакомиться со свежерождённым своим сыном от жены-дагестанки. Потом мы принудили дембелей (сейчас самый дембельский сезон) вымыть до блеска межкупейный проход из-за того, что один из них наблевал практически под мою полку.

И я вспомнил вдруг те времена, когда я ещё не был тихим питерским интеллигентом в треснутых очочках. И с очень большим удивлением понял, что я ещё не совсем умер.

Зауважал вдруг писателя Сорокина. Я вот это хотел бы сам написать:

МУЖЧИНА: (Берет в руки черепашку.) Вот это черепаха. А это стекло. А это пол. И они всегда во все времена будут — черепахой, стеклом и полом. И ничем другим. Они уже сделаны. До конца. А мы — еще нет. И легко можем стать чем угодно и кем угодно. Поэтому у человека пока нет имени.

ВОЛОДЯ: Я, вообще-то, Володя.

МУЖЧИНА (поворачивается): Ну и что? Через какие-нибудь полчаса вы можете стать бездомной собакой. Или подстилкой, о которую вытрет ноги милая девушка. Или просто куском живого мяса.

ВОЛОДЯ: Неправда. Выбор всегда есть. Можно и не становиться собакой. Или подстилкой. Всегда есть форточка. Куда можно выпрыгнуть.

МУЖЧИНА: Самоубийство? Да. Но это паллиатив.

ВОЛОДЯ: Чего?

МУЖЧИНА: Ну, вынужденный ход.

ВОЛОДЯ: И что?

МУЖЧИНА: Вынужденные ходы в этой игре недействительны.

Вышел во двор. Под ногами хрустит забытый с лета клевер. Собако-степан, обожравшись привезёнными из города сосисками, вяло махнуло мне хвостом.

Встал возле забора. Это городские жители думают, что ссать нужно в сортир. А мне потом ломом что ли всё это расколупывать, когда оно в корыте замёрзнет?

Ну, стою, значит, задумавшись, и вдруг замечаю от себя тень. Откуда у меня посреди ночи вообще может быть тень? А, ну да, полнолуние опять, вон прямо за спиной, огромное такое.

И задумался я тогда вот о чём. Ну, ладно женщины — у них вообще вся жизнь устроена по лунному циклу. А я-то тут причём? Почему в каждое практически полнолуние я сопли не столько вытру, сколько размажу?

Посмотрел на Луну.

Было дело, давнее совсем. Сидел я ночью в какой-то дискотеке, а там стробоскоп мигает и мигает, заебал. Ну, посмотрел я на него внимательно и он, хуяк — и перегорел.

Это я не к тому, что я некий бытовой волшебник. Был бы я волшебник, так мои сообщения читать было бы некому, кроме нескольких женщин.

Просто заебал этот стробоскоп и поэтому перегорел. Хуйня электрическая.

А на Луну я посмотрел и подумал с уважением: небесное, однако, тело — хуй собьёшь.

Ноябрь

Специально для dodododo — про имяславие и имяборчество.

Для тех, кому это всё же интересно, то суть разногласий вот тут — http://dodododo.livejournal.com/1169323.html?replyto=26223531

По этому поводу уже много много лет идёт такой холивар, что кенонисты и никонисты, а также писюшники с макинтошниками — это даже не песочница, а война инфузорий.

Моё же мнение по этому поводу полностью соответствует старому еврейскому анекдоду: «И ты тоже прав, сын мой».

Потому что вообще все потуги изложить дела и проявления Божьи на человеческом языке — это дело, безусловно, увлекательное, но совершенно бессмысленное. Это то, чем занимался Иван Карамазов до тех пор, пока к нему не начал заходить господин в помятом пиджачке. Хотя, впрочем, для некоторых иногда довольно прибыльное.

Ну вот в детстве я читал книжку про двухмерный мир, в котором ползают ромбы, треугольники и прочая дрянь. Так вот они воспринимали остальной мир по тем проекциям, которые на них падали. Одни говорили, что ложка — это длинный предмет, а другие говорили, что очень короткий. И все были правы.

А мы ведь, относительно пространства Господа Бога, живём даже не в двухмерном мире. Как сказала одна моя знакомая, прислав мне в качестве своего портрета точку: «Это я, вид из космоса».

Так ведь даже и этой точки-то нету. Мы живём вообще в каком-то минус двадцатом измерении.

Не знаю, насколько это православно.

Если бы я был президентом, то был бы очень добрым и всем бы делал только приятное.

Например, я назначил бы Юрия Михайловича Лужкова пожизненным мэром северного полюса. Ну и южного сразу, чтобы два раза не вставать. И ещё поручил бы ему проложить линию экватора через сибирь и дальний восток. И заодно уж провести реконструкцию устаревшей системы параллелей и меридианов. Пусть бы он хоть по миру поездил. А то сидит в этой москве, сидит, света белого не видит. И супругу тоже с собой бы повозил.

А любимую мной Валентину Ивановну я бы обнял, расцеловал в обе щеки и подарил бы ей свой портрет в золотой рамке с надписью «Валюша! Я тебя никогда не увижу, я тебя никогда не забуду. Дима».

Министру обороны я подарил бы дембельский альбом ручной работы из кожи гваделупского козла с тиснёной золотом надписью: «Кто не был, тот будет, кто был — не забудет. ДМБ-2009».

Министру науки и образования я подарил бы балалайку из красного дерева и научил бы плясать на табуретке, чтобы он мог зарабатывать себе на жизнь.

Земляку моему Миллеру я бы подарил электрическую шапку в форме газоскрёба. Он был бы красиво подсвечен и изнутри всё время играли бы гимны фанатов команды зенит. Снять её или выключить было бы нельзя. Ну и что, что неудобно. Зато красиво. Вон артист Боярский свою шляпу вообще никогда не снимает и ничего, не жалуется. Потому что это тоже красиво.

Над Чубайсом я бы по-доброму подшутил: подарил бы ему коробочку из слоновой кости. Он бы открыл — а там пусто. «Вот видишь, Анатолий Борисович, — сказал бы я. — До чего наука-то дошла! Тут ведь целая гидроэлектростанция, электричество даёт. Нанотехнологии, ну ты сам знаешь. Только не видно её даже в микроскоп. И куда электричество девается — тоже хуй его знает».

С Абрамовичем сложно. Ну что подаришь человеку, у которого и так всё есть? Вот! Я бы подарил ему авианосец. Пятидесятипалубный, инкрустированный палисандровым деревом. Ну да — нет такого авианосца. Но я бы подарил ему ещё и турпутёвку на Юпитер или лучше Плутон. Пусть бы он там погулял, развеялся. А то с бабами этими вечные проблемы, то да сё. А время на небе и на Земле течёт, как мы знаем, по-разному, то когда он вернётся через пятьсот лет, то тут уже и ишак сдох, и падишах сдох. Нехорошо, конечно, обманывать, но ничего — он человек с юмором, не обидится.

Владимира Владимировича (думаете я про него забыл?) я бы немедленно произвёл в Генералиссимусы Всея Галактики и подарил бы ему рубиновые сапоги. Потому что форма такая.

Ещё думал подарить ему нагрудные часы на золотой цепи, чтобы вешать на шею. У этих часов каждые пятнадцать минут открывалась бы дверка и оттуда вместо кукушки выезжала бы подводная лодка и говорила грустным голосом: «Я утонула». А потом изнутри раздавался бы тот потешный смех, который когда-то продавали в специальных мешочках.

Но нет, передумал. Ещё обидится. Это вам не Абрамович.

Ну а больше всех подарков и почестей получил бы санитарный врач Онищенко.

Сначала я подарил бы ему банку именных шпрот, бутылку двусотлетнего киндзмараули и целую бочку боржома. И пока он мечтал бы о том, как сегодня же ночью всё это тайком под одеялом слопает и выпьет, я бы сказал торжественным голосом: «А теперь, Геннадий Григорьевич, пора нам уже заняться действительно масштабными задачами. К нам обратились за помощью из Африки. Там происходит пандемия. Все болезни неизвестны, но сообщают, что страусята уже визжат просто как поросята. Кроме того у бегемотиков какая-то кишечная инфекция. Нельзя терять ни минуты. Так что идите на склад и получите там необходимое количество гоголя-моголя, шоколада и градусников и вылетайте немедленно. Вас встретят».

Вот такой это будет подарок. Ведь что может быть приятнее для Главного Мойдодыра и трижды Айболита, чем бороться с пандемией, спасая жизни? Ничего не может быть.

Шёл сегодня со станции. Возле озера, на полпути, смотрю — несётся на меня овчарка. Серьёзная такая. Не гавкает — значит сейчас вцепится в какой-нибудь совсем не лишний член моего организма. Я обычно хожу с моноподом от фотоаппарата, а тут чего-то забыл его дома. Да и монопод супротив овчарки — это довольно жалкая фистулька. Это с шавками мелкими он полезен.

Сзади, метрах в пятидесяти, не торопясь идёт хозяин овчарки — мужичок лет пятидесяти наверное. «Да не боись, — говорит, — не тронет».

Я не знаю ни одного собаковладельца, который не говорил бы этой фразы.

Потом мужичок задумался. «А может и тронет, — сказал он меланхолично. — Она молодая ишо, глупая».

Но шагу, впрочем, не прибавил.

Ну да ладно — все мои члены, вроде бы, на месте.

Пока составлял список кабинета министров для идеального государства, которым я буду управлять, совершенно забыл, что поставил себе и скотине вариться куриные окорочка. В результате чего получилось что-то студенистое вроде хаша.

Ну вот остынет, попробую. Если несъедобно, то будет скотине счастье.

Из чего следует важный вывод: даже занимаясь созиданием идеального государства, всегда необходимо помнить о скучных и повседневных нуждах своих подданных, какими бы они ни были подлыми скотами.