Дмитрий Фок – Взлёт Разрешён: Свои среди чужих (страница 3)
— Ну вот, — сказал он тихо. — Абстрактное стало конкретным.
Лина, проходя мимо, задержалась. Она смотрела на карту, хотя карты уже не было, — на пустой чёрный экран.
— За линией, — повторила она то, что сказал Громов. Акцент проглотил окончание. — Знаешь, Призрак, я два года на «Немезиде». Мы всегда были стеной. К стене приходят — стена держит. — Она перевела на него светлые, до прозрачности голубые глаза. — А теперь мы — молот. Молот не держит. Молот бьёт. И ломается быстрее, чем стена.
Она не стала ждать ответа. Пошла к выходу — экономными, бесшумными движениями, как всегда. Вей смотрел ей вслед и думал, что она права, и что ему нечего на это возразить, и что впервые за долгое время он не может посчитать до трёх, чтобы стало легче.
Глава 2: «Громовержец»
Прыжок «Немезида» совершила в 14:00 по корабельному времени.
Вей стоял в обзорной галерее — длинном изогнутом коридоре с бронестеклом во всю стену, — и смотрел, как мир схлопывается. Он уже видел прыжок пару раз и так и не привык. За секунду до перехода звёзды за стеклом были острыми, колкими точками, каждая на своём месте, знакомые созвездия, которые он невольно складывал в фигуры — привычка от матери. Потом мир побелел. Нет — посерел. Прыжок не был вспышкой; он был отсутствием. Серое ничто, в котором не было ни верха, ни низа, ни времени, — и в этом ничто человеческий мозг терял опору и начинал придумывать. Кто-то видел лица. Кто-то — цвета, которых не бывает. Вей всегда видел одно и то же: чёрную воду, о которой рассказывала мать, и звёзды, отражённые в ней вниз головой.
Потом серое лопнуло, и вернулись звёзды — другие, чужие, сложенные в незнакомые узоры.
Ахерон-9.
Галерея была забита. Вей не помнил, чтобы её когда-нибудь так набивали, — но сейчас здесь были все, кто мог урвать минуту: матросы в замасленных робах, техники, свободные от вахты пилоты обеих эскадрилий, даже пара офицеров с мостика, спустившихся посмотреть своими глазами, а не через сенсоры. Все хотели увидеть. Слухи о «Громовержце» ходили по флоту годами, обраставшие домыслами, как корпус — микрометеоритной пылью.
Сначала не было ничего, кроме звёзд и багрового пятна далёкого карлика — солнца Ахерона, тусклого, злого, размером с монету на вытянутой руке. Потом сенсорная сеть «Немезиды» начала выдавать метки, и на голопроекторе в центре галереи проступил ордер соединения: три линкора, россыпь эскортных корветов, разведдроны — и в центре одна метка, вокруг которой всё вращалось, как планеты вокруг звезды.
— Где он? — спросил кто-то. — Ничего же не видно.
— Терпение, — прогудел знакомый голос. Громов протолкался к стеклу, и толпа расступилась перед ним сама собой. — Он не далеко. Сейчас развернёмся бортом — увидите.
«Немезида» медленно доворачивала. Звёзды за стеклом поползли вбок. И тогда из-за края обзора выплыл он.
Сначала Вей принял его за астероид. Тёмная громада, заслонившая звёзды, — не блик, не отражение, а именно провал, чернота на фоне черноты, узнаваемая только по тому, что за ней исчезали светила. Потом «Немезида» довернула ещё, и на громаду упал багровый свет карлика, и Вей увидел.
Восемь километров.
Он знал цифру заранее. Цифра ничего не значила, пока он не увидел. «Немезида» была два с половиной километра — линкор класса «Левиафан», самый большой корабль, на котором Вей когда-либо был, корабль-город, в котором можно было заблудиться. «Громовержец» был больше в три с лишним раза, и это «в три раза» ощущалось не как «больше», а как «другое». Как разница между домом и горой.
Корпус уходил в обе стороны за пределы обзора. Девять палуб — он насчитал их по ярусам огней, тянувшимся вдоль борта, как улицы ночного города. Орудийные башни размером с тяжëлый корвет топорщились вдоль хребта, и даже отсюда, издалека, было видно, что стволы главного калибра длиннее, чем половина эскадрильи Грифонов. Восемь ангарных зевов — тёмных провалов с багровой подсветкой изнутри, из которых сновали челноки и дроны, крохотные, как мошкара над тушей исполина.
И свет вокруг него был неправильным.
Вей заметил это не сразу. Звёзды у самой кромки корпуса — те, что должны были стоять на своих местах, — чуть смещались, размазывались, будто он смотрел на них сквозь текущую воду.
— Гравитация, — сказал рядом тихий голос.
Танака. Он подошёл незаметно — он всегда подходил незаметно — и встал у стекла, глядя на дредноут тяжёлыми, полуприкрытыми глазами.
— Его масса такая, что искажает свет вокруг корпуса, — сказал Танака. — Собственная гравитационная сигнатура. Издалека это выглядит как марево. Вблизи — как будто пространство прогибается под ним. — Он помолчал. — Оно и прогибается.
Молодой матрос, стоявший рядом — тот самый, с красной шеей, из построения, — не выдержал:
— Коммандер, а сколько его строили? Где такое вообще можно построить?
Танака перевёл на него спокойный взгляд. Он не любил лишних слов, но на прямой вопрос всегда отвечал прямо.
— Верфь «Кузница Гефеста». Орбита Каллисто-Прайм, в глубоком тылу, там, куда Автономия никогда не дотягивалась. — Он снова посмотрел на дредноут. — Четырнадцать лет постройки. Заложен ещё до войны — тогда никакой войны не было, были только переговоры и предчувствие. Кто-то в Адмиралтействе умел просчитывать будущее. Он знал, что переговоры кончатся вот этим. — Танака кивнул на багровый карлик, на серую зону, на всё вокруг. — И начал строить корабль, который будет нужен в будущем.
— Четырнадцать лет, — повторил матрос. — «Немезиду» же за шесть построили.
— «Немезиду» за шесть, — согласился Танака. — Потому что «Немезида» — «Левиафан», ограниченный, но серийный класс. Их строили десятками. А этот — один. Второго такого нет. Пока нет.
Громов, стоявший чуть поодаль, повернулся, и его борода дёрнулась в невесёлой ухмылке.
— Я вам ещё интереснее скажу, — прогудел он, и вокруг притихли, потому что Громова слушать любили. — Огневая мощь. «Немезида» может выдать полный залп — и это, поверьте, зрелище, я видел, как от него у крейсера отваливается нос. Так вот, один бортовой залп «Громовержца» — это восемь таких «Немезид». Восемь. Одновременно. — Он поднял восемь толстых пальцев, будто кто-то мог не понять цифру на слух. — А ещё у него осадные орудия. Знаете, что такое осадное орудие? Это когда ты стоишь в одной системе, а стреляешь в цель, которая формально ещё за горизонтом. И попадаешь. И станции, которые мы будем брать, — он кивнул куда-то в сторону, в серую зону, — некоторые из них он может расковырять, даже не подходя на дистанцию их пушек.
— А авиакрыло? — спросил Хасан из толпы. Тактик в нём не мог молчать.
— Восемь эскадрилий, — сказал Танака прежде, чем Громов успел ответить. — На «Немезиде» — две. На нём — восемь. Плюс он несёт корветы. Не эскортные — свои, внутренние, в ангарах. Может выпустить их, как истребители. — Он помолчал. — Это не корабль поддержки. Это самостоятельная боевая единица. Он может прийти в систему один и взять её один.
Матрос с красной шеей смотрел на дредноут, приоткрыв рот. Потом сказал — не Танаке, не Громову, а куда-то в стекло, вслух то, что, наверное, думали все в галерее:
— Кто вообще может против нас драться, когда у нас есть такое?
Никто не ответил.
Вей смотрел на восьмикилометровую громаду, искажавшую свет звёзд, и ловил себя на том, что мысль матроса не приносит ему уверенности, которую должна была принести. Он думал о другом. Он думал о том, что четырнадцать лет назад кто-то в тылу, в тепле и безопасности, посмотрел на карту и решил, что война будет, и заложил под неё корабль, который будет готов ровно к сроку. И вот — срок настал, и корабль готов, и это значило, что всё, что происходило последние недели, — Горгона, Эридан, разрыв переговоров, красный уровень, — всё это было не случайностью, не цепью несчастных совпадений, а расписанием. Кто-то составил расписание четырнадцать лет назад, и они все — Громов, Лина, Линд, Танака, он сам, матрос с красной шеей, Юнь Бай с её шёпотом машинам — все они были строчками в этом расписании. И «Громовержец» пришёл вовремя, как приходит вовремя поезд.
Он не знал, откуда взялся образ поезда. Он никогда не видел поезда. Наверное, из книг матери.
— О чём думаешь? — спросил Линд, оказавшийся рядом.
— О том, что его заложили за четырнадцать лет, — сказал Вей. — Значит, кто-то знал.
Линд посмотрел на дредноут, потом на Вея. В усталых глазах мелькнуло что-то — понимание, может быть, или та же мысль, только пришедшая раньше.
— Знал, — согласился он. — Или боялся достаточно сильно, чтобы подготовиться. Иногда это одно и то же. — Он помолчал. — Меня другое беспокоит.
— Что?
— Если наши строили четырнадцать лет, — сказал Линд тихо, так, чтобы слышал только Вей, — то и они, наверное, что-то строили. Мы видим наш козырь, но не видим их. — Он кивнул в сторону серой зоны, в сторону невидимой отсюда территории Автономии. — И это, знаешь ли, беспокоит меня куда больше, чем всё, что беспокоило до сих пор.
Багровый свет карлика полз по восьмикилометровому корпусу «Громовержца», и звёзды у его кромки размазывались, будто мир прогибался под тяжестью того, что человек построил, чтобы уничтожать.
Вей смотрел и молчал. Считать не было смысла. Некоторые вещи не проходят от счёта до трёх.