Дмитрий Фок – Взлёт Разрешён: Свои среди чужих (страница 2)

— Я не буду говорить вам речей, — сказал он, и голос его стал суше, ближе, будто он снял с него официальную оболочку. — Вы взрослые люди. Многие из вас уже были в боях. Вы знаете, что такое Автономия, и знаете, что нас ждёт. Скажу одно. Красный уровень — это приказ работать. Флот не выиграет войну речами. Его выиграете вы — каждый на своём месте. Оружейник, который вовремя перезарядит батарею. Техник, который найдёт трещину раньше, чем она дойдëт до фонаря. Матрос, который заделает пробоину. Пилот, который вернётся и приведёт ведомого.

Он сделал паузу. Гул реакторов заполнил её.

— Мы получили приказ о передислокации. Через шесть часов «Немезида» снимается с позиции у Эридан-Прайма. Подробности доведут командиры подразделений. Пока — вернитесь к обязанностям. Каждый час теперь стоит дороже, чем вчера.

Он выпрямился, отдал честь строю.

Строй начал распадаться на подразделения. Гул голосов нарастал, но был приглушённым, придавленным. Танака повернулся к «Грифонам».

— Инструктаж через час в брифинг-комнате, — сказал он ровно, будто зачитывал прогноз. — До этого — в ангар. Проверить машины. Все.

— «Все» — это значит «все», — добавил Громов вполголоса, когда Танака отошёл. — Не филоньте. Мне кажется, коммандер сегодня не в настроении для лирики.

Вей шёл в ангар «Браво» вместе с потоком, и ему казалось, что коридоры стали уже. Это было иллюзией — коридоры не менялись, — но восприятие сжимало их, будто корабль подобрался, приготовился к прыжку. На переходе к ангару он миновал экран корабельной сети. Строка сменилась. Там, где раньше горело ОРАНЖЕВЫЙ, теперь пульсировало ровным, недобрым светом:

УРОВЕНЬ ГОТОВНОСТИ ФЛОТА: КРАСНЫЙ.

Он остановился на секунду. Один. Два. Три. Пошёл дальше.

Ангар «Браво» встретил его знакомым запахом — гарь, охлаждающая жидкость, разогретый металл, острый озон нейроинтерфейсных контуров. Здесь всё было настоящим. Здесь дрожь в руках почти уходила.

Истребители стояли рядами — приземистые хищные «Саблезубы», с закопчёнными от последних боёв соплами и свежими заплатами на обшивке. Грифон-12 стоял на своём месте, третьим от прохода. Кто-то невысокий возился у его правого борта, под откинутой панелью.

Юнь Бай.

Она стояла на приставной лесенке, дотягиваясь до открытого лючка под кабиной — того самого, за жёлтой полосой, помеченного как 7-Б. Нейроинтерфейсный контур. То, что нельзя трогать никому, кроме неё. Маленькая, сухая, жилистая, в потёртом комбинезоне, с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок, из которого не выбивалась ни одна прядь. На шее — тонкая цепочка с чем-то металлическим, скрытым под воротом.

Вей подошёл. Она не обернулась — она никогда не оборачивалась, чтобы посмотреть, кто идёт; она узнавала людей по шагам.

— Слышала, — сказала она, не отрываясь от контура. В руках у неё была мягкая ткань, и она протирала внутреннюю поверхность панели медленными, круговыми движениями, будто гладила что-то живое. — Красный.

— Когда только успела?

— Мне не надо слышать объявления, чтобы знать, что война началась. — Она подцепила пальцем крохотную частицу нагара на разъёме, сняла, осмотрела на свет. — Я знаю по машинам. Когда война близко, машины начинают чаще ломаться. Не потому что хуже сделаны. Потому что люди спешат. Спешат — значит трясут. Трясут — значит контакты отходят. — Она вставила разъём на место, щёлкнула фиксатором. — Война — всегда грязные машины.

Вей смотрел, как она работает. За всë последнее время он привык к её рукам — перепачканным, с короткими ногтями и жёлтыми мозолями на подушечках пальцев, — и к тому, как эти руки двигались среди хрупкой электроники с точностью, которой ему было не достичь. Он мог провести машину сквозь пояс астероидов. Но не всегда мог откалибровать нейроконтур, не сбив настройку на три часа.

— Танака сказал проверить всё, — сказал он.

— Танака прав. — Она наконец спустилась с лесенки, отряхнула ладони о комбинезон, отчего на нём стало на два серых пятна больше, и посмотрела на него снизу вверх — она была ниже его на голову. Глаза у неё были тёмные, спокойные, много повидавшие. — Показывай.

Он протянул руки.

Она взяла его правую ладонь в свои — сухие, шершавые, тёплые, — и подержала, глядя, как подрагивают пальцы. Так она делала в самый первый день, в ангаре, когда он только прибыл, — «Руки покажите». Тогда это было испытанием. Сейчас — чем-то другим, что он не мог назвать.

— Дрожат, — сказала она. Как тогда. Констатация, не приговор.

Она отпустила его руку. На мгновение её взгляд задержался на его лице, будто она хотела что-то добавить, но вместо этого коротко кивнула на Грифон-12.

— Он в порядке. Соплó левое я заменила, старое прогорело у Эридана. Контур настроен. — Она похлопала машину по борту, там, где рядом с кабиной была нарисована маленькая белая звезда — его звезда. — Лети, куда прикажут. Он тебя доставит.

— Спасибо.

— Не мне. Ему. — Она уже отвернулась, потянулась за ветошью. — Иди на свой инструктаж. И, Вей.

Он остановился.

— Что бы там ни сказали, — проговорила она, не глядя на него, водя тряпкой по чистой уже панели, — куда бы ни отправили. Береги руки. Они у тебя честные. Дрожат, потому что помнят. Это не слабость.

Вей не нашёл, что ответить. Он просто постоял секунду, потом пошёл к выходу. У порога оглянулся: Юнь Бай снова стояла на лесенке, склонившись к нейроконтуру, и губы её беззвучно шевелились. Она шептала машине. Свой ритуал. Вей так и не узнал , какие слова она говорит. Он думал, что и не должен знать.

Брифинг-комната ангара «Браво» была тесной, с рядами откидных кресел и большим тактическим экраном . «Грифоны» и «Мантикоры» набились вместе — теперь их часто инструктировали совместно. Вей сел рядом с Линдом.

Маркус Линд выглядел, как всегда, собранным — сухощавый, с прямой осанкой, тёмные волосы коротко стрижены, седина у левого виска. Он держал на коленях планшет и что-то помечал на нём стилусом, но, когда Вей сел, отложил.

— Красный, — сказал Линд негромко, будто пробуя слово на вкус. — Знаешь, я три года летал на транспортниках и думал, что война — это то, что происходит с другими. С боевыми эскадрильями. С теми, кому повезло или не повезло. — Он усмехнулся уголком рта. — А теперь я сижу здесь и понимаю, что «другие» — это я. Забавно, как всё меняется, если подождать достаточно долго.

— Ты не жалеешь? — спросил Вей.

Линд посмотрел на него — спокойно, чуть устало.

— Нет. Я слишком долго хотел сюда попасть, чтобы жалеть теперь. — Он снова взял планшет. — Просто отмечаю, как странно устроена голова. Она готова к смерти абстрактно и совершенно не готова к ней конкретно.

Вошёл Танака. За ним — Холт. Разговоры стихли.

Танака встал у экрана, коснулся панели. Экран зажёгся звёздной картой — сектор Эридан-Прайм в центре, россыпь систем вокруг, линия Хейердала, прочерченная красным пунктиром, и за ней — территория Автономии, помеченная серым.

— Приказ, — сказал Танака без предисловий. — «Немезида» покидает Эридан-Прайм. Оборону сектора принимают прибывшие «Фаланги» — «Аурелия» и другие. Наша задача изменилась.

Он тронул панель. Красная линия загорелась ярче, и по ней, от Эридан-Прайма, потянулся вектор — за линию Хейердала, вглубь серой зоны.

— Мы следуем в систему Ахерон-девять.

По комнате прошёл шёпот. Ахерон. Вей увидел, как в первом ряду один из «Мантикор» — молодой энсин Камаль — переглянулся с соседом.

— Ахерон-девять, — продолжал Танака ровно, — серая зона. Буфер между линией Хейердала и территорией Автономии. Формально ничья. Фактически — Автономия использует её как передовую базу для рейдов. Мы идём туда не одни. — Он тронул панель ещё раз, и на карте, у Ахерона, вспыхнули четыре метки. — В Ахероне мы соединяемся с Третьим Ударным Соединением. Состав соединения: три линкора — «Ганнибал», «Веллингтон», «Аянами». И флагман.

Он сделал паузу.

— Дредноут «Громовержец».

Тишина стала другой — плотной, любопытной. Даже Холт, стоявшая у стены со скрещёнными на груди руками, чуть повела головой.

— Многие из вас, скорее всего, про него слышали, — сказал Танака. — Немногие видели. Скоро увидите. — Он выключил метку флагмана и повернулся к залу. — Я скажу то, что должен сказать, и то, что вы должны понять. До сих пор мы оборонялись. У Горгоны, у Эридана — мы держали узлы. Ахерон — это не оборона.

Он посмотрел на Громова. Громов кивнул — тяжело, медленно.

— Ахерон — это за линией, — сказал Громов, поднимаясь. Его голос заполнил комнату без всякого усилия. — Я объясню для тех, кто ещё не понял, что это значит. Там, — он ткнул пальцем в карту, в серое пятно за красным пунктиром, — мы решаем, когда драться. Там мы приходим и берём. Узел за узлом. Станцию за станцией. Это называется наступление. Красивое слово. — Он оглядел зал, и в маленьких карих глазах не было ни капли обычного веселья. — Означает оно вот что: там не обороняются. Там наступают. А кто наступает — тот идёт первым. А кто идёт первым — тот и получает первым.

Он сел так же тяжело, как встал. Кресло скрипнуло под ним.

Танака не стал смягчать сказанное. Он просто выключил экран.

— Прыжок через пять часов, — сказал он. — Отдыхайте, пока можно. В Ахероне отдыхать будет некогда.

Люди начали подниматься. Вей сидел, глядя на погасший экран, где секунду назад была прочерчена красная линия — из знакомого в незнакомое, из обороны в наступление, за черту, которую они до сих пор не переступали. Рядом Линд аккуратно убрал планшет в нагрудный карман и посмотрел на него.