Дмитрий Фок – Взлёт Разрешён: Свои среди чужих (страница 4)

Приказ пришёл на «Немезиду» через одиннадцать часов после прыжка, когда соединение уже перестроилось в единый ордер и медленно двигалось к внутренним планетам Ахерона-9, разворачивая перед собой веер разведдронов.

Вей узнал об этом не сразу и не от Танаки. Он узнал по тому, как изменился корабль.

Он был в тренажёрном отсеке — гонял с Линой связку в симуляторе, отрабатывая то, что обещал: научить её чувствовать вероятностное поле, читать не отдельные машины, а плотность угрозы, зоны смерти и коридоры. Получалось у неё пока плохо, и это её злило, а злость мешала ещё больше, и они уже второй час бились об одну и ту же стену, когда динамик над дверью тренажёрного ожил:

— Коммандеру Танаке, старшему лейтенанту Громову, лейтенантам Сорокиной, Линду и Вею прибыть в каюту коммандера Танаки. Немедленно.

Лина сняла нейрошлем. Мокрые от пота белые волосы прилипли ко лбу. Она посмотрела на Вея.

— Всех пятерых, — сказала она. Акцент проглотил середину слова. — По именам. Это не про учения.

— Нет, — сказал Вей. — Не про учения.

Они пришли последними. Каюта Танаки была маленькой, аскетичной — койка, стол, стул, шкаф, и больше почти ничего. На переборке — единственное личное: небольшая гравюра, чёрно-белая, с изображением горы под волной. Вей смотрел на неё раньше и не понимал, а потом Линд объяснил, что это старое земное искусство, что волна там — не просто волна, а судьба, накрывающая всех одинаково — и рыбаков в лодках, и гору вдали. Танака никогда не говорил, почему повесил её.

В каюте было тесно впятером плюс Хольц. Капитан стоял у стола, прямой, каменный, с планшетом в руке. Танака сидел на стуле, положив руки на колени. Громов привалился к шкафу — иначе он бы занял полкаюты. Линд стоял у переборки, ровно, будто на смотру. Лина прислонилась к косяку. Вею места почти не осталось; он встал у двери.

— Приказ с «Громовержца», — сказал Хольц без предисловий. Он не любил их так же, как Танака. — Личным кодом командующего Третьим Ударным Соединением. Я зачитаю.

Он поднял планшет.

— «Коммандеру Танаке, „Немезида“, эскадрилья „Грифоны“. Приказом командования Третьего Ударного Соединения нижепоименованный личный состав переводится с борта линкора „Немезида“ на борт флагманского дредноута „Громовержец“ для несения службы в составе формируемого подразделения специального назначения. Список: коммандер Танака. Старший лейтенант Громов. Лейтенант Сорокина. Лейтенант Линд. Лейтенант Вей. Явиться к 06:00 следующего цикла. Личные вещи — по нормативу. Машины — оставить».

Хольц опустил планшет.

Тишина в каюте была плотной. Вей слышал, как за переборкой работает вентиляция, как тикают на запястье Танаки механические часы — тихо, ровно, безразлично к тому, что происходило.

Громов первым нарушил тишину. Он шумно выдохнул через нос — так, что борода шевельнулась, — и потёр её ладонью, широким медленным жестом, которым он всегда встречал плохие или странные новости.

— Ну, — прогудел он вполголоса. — Пятерых. Не эскадрилью. Пятерых конкретных.

— Хотят ядро эскадрильи, — сказал Танака. Он произнёс это ровно, без вопроса, глядя в стену перед собой. — Не всю. Ядро.

— Почему нас? — спросила Лина. Она отлепилась от косяка, и в голосе её была не столько обида, сколько подозрение — жёсткое, колючее. — Почему пять? Я понимаю, Танака — командир. Гром — ветеран. Линд — голова. Призрак — его штучки. А я? Я — что?

— Ты — рекордсмен соединения по подтверждённым сбитым за последние полгода, — сказал Хольц, не глядя в планшет; он знал это наизусть. — Пятьдесят одна отметка. Больше, чем у любого пилота во всём Седьмом Флоте твоего звания. Это не «что». Это причина.

Лина сжала челюсти. Желвак проступил на скуле. Она не ожидала такого ответа и не знала, что с ним делать. Похвала от Хольца была редкой, как снег в ангаре, и оттого неудобной.

— Досье собирали не мы, — продолжал Хольц. Он положил планшет на стол Танаки. — Собирал штаб соединения. И собирал внимательно. — Он посмотрел на них — по очереди, каждому в лицо, будто сверяя людей с тем, что было написано в бумагах. — Танака — тактик, который у Горгоны и Эридана дважды принимал нестандартные решения и дважды сохранял людей. Громов — восемь лет боёв, четыре кампании, живой носитель опыта, которого не купишь и не выучишь. Сорокина — стрелок. Линд — аналитик, который расшифровал «рой с прерыванием» раньше, чем это сделали в штабе флота. И Артëм Вей.

Он остановился на Вее.

— Вей, — повторил Хольц, — единственный известный флоту пилот с двумя реализованными формами пространственного дара сразу. Врождённое чутьё — они называют его «призрачным зрением» — и приобретённая, осознанно построенная методика, «вероятностное поле». Одно даёт видеть скрытое. Второе — управлять хаосом. Обычно у одарённых что-то одно. У тебя — оба. Это, — Хольц сделал паузу, — их слова, не мои. «Редчайший профиль. Приоритетное использование».

Вей стоял у двери и чувствовал, как эти слова ложатся на него, будто чужой китель — не по размеру, тесный в плечах. «Приоритетное использование». Он был не человеком в этой фразе, а инструментом с редкими характеристиками. Он поймал себя на том, что начал считать. Один. Два. Три. Механически, без нужды — просто чтобы занять что-то внутри, пока снаружи его раскладывали на строчки досье.

Танака заметил.

Вей понял это позже, но заметил Танака именно тогда — по глазам коммандера, скользнувшим к нему на долю секунды и вернувшимся к стене. Танака всегда всё замечал.

— Личная пометка, — сказал Хольц, и что-то в его голосе изменилось. — В конце приказа. Не стандартная формулировка. — Он снова взял планшет, нашёл строку, но читать не стал сразу, а сначала посмотрел на Танаку. — Подписано командующим соединением. Адмиралом. Имени в открытой части приказа нет — только код и должность. Но пометка — от руки. То есть надиктована лично.

— Читайте, — сказал Танака.

Хольц прочёл:

— «Мне нужны те, кто умеет побеждать, не тратя людей. Таких мало. Берегите себя до Ахерона. После — посмотрим, стоите ли вы бумаги, в которую вас завернули».

Он опустил планшет.

Громов хмыкнул — коротко, без веселья.

— Прямой человек, — сказал он. — Мне уже нравится. Или уже не нравится. Пока не понял.

— «Стоите ли вы бумаги», — повторила Лина, и в уголке её рта дёрнулось что-то похожее на злую усмешку. — Он нас ещё не видел, а уже сомневается.

— Он никого не видел, — сказал Линд. Он до сих пор молчал, стоя у переборки, и заговорил своим обычным ровным, взвешенным тоном, от которого в тесной каюте будто становилось чуть больше воздуха. — Он видел досье. Досье — это бумага. Он честно говорит, что не верит бумаге, пока не увидит дело. — Линд чуть повёл плечом. — Я бы на его месте думал так же. Плохо, когда командир верит бумагам. Хорошо, когда он верит тому, что видит своими глазами.

Вей посмотрел на Линда с молчаливой благодарностью. Линд всегда умел разложить неприятное на составные части так, что оно переставало быть таким уж неприятным.

Хольц выпрямился.

— У вас нет права отказаться, и вы это знаете, — сказал он. — Но я и не приказываю вам радоваться. Приказываю — явиться к 06:00. — Он обвёл их взглядом в последний раз, и на секунду каменное лицо чуть смягчилось — не улыбкой, а чем-то более сдержанным. — Я скажу это один раз и больше повторять не буду. Вы — лучшее, что было на моём корабле за долгое время. Мне жаль отдавать вас. Пусть ваша война гремит на флагмане, а не оборачивается безмолвной братской могилой посреди камней. — Он взял планшет со стола. — Коммандер Танака, доведите до личного состава детали. Отвальную организуем в кают-компании ангара «Браво». Это не по уставу. Считайте, что под мою ответственность.

Он вышел. Дверь зашипела, закрываясь.

Впятером они остались в тесной каюте. Секунду никто не говорил.

Танака встал со стула. Он был ниже всех, кроме Юнь Бай, которой здесь не было, — ниже даже Лины, — но, когда он вставал, места вокруг него становилось будто больше, как вокруг «Громовержца» прогибался свет.

— Я скажу вам то, что не сказал капитан, — проговорил он тихо, ровно, вбивая слова, как гвозди. — Приказ вы уже приняли. Все пятеро. — Он посмотрел на Вея. — Ты начал считать до трёх — значит, испугался и остался. — Перевёл взгляд на Громова. — Ты потёр бороду — значит, поворчишь немного, но пойдëшь. — На Лину. — Ты сжала челюсть — значит, злишься, но не откажешься, потому что тебе интересно, стоишь ли ты той бумаги. — На Линда. — А ты уже разложил приказ на логику, чтобы он перестал тебя пугать. Я видел. Все вы приняли его за первые десять секунд. Остальное — разговоры.

Он взял со стола планшет, оставленный Хольцем, и постучал по нему ногтем.

— Поэтому я не буду спрашивать, согласны ли вы. Я скажу, что нам всем надо сделать до 06:00. — Пауза. — Проститься. Как следует. Потому что «Немезида» была нашим домом, а на новом месте дома не будет. Пока не построим сами.

Он положил планшет.

— Свободны до отвальной.

Они выходили по одному — из узкого прохода не получалось выйти иначе. Вей вышел последним и в коридоре догнал Линда.

— Ты правда думаешь так же? — спросил он. — Адмирал. Что нельзя верить бумаге.

Линд шёл, глядя перед собой, и седина у виска блестела в свете коридорных ламп.

— Я думаю, — сказал он, — что человек, который так пишет, либо очень хороший командир, либо очень опасный. — Он помолчал. — А чаще всего — и то, и другое сразу. Мы, кажется, скоро узнаем, что именно.