Дмитрий Фок – Взлёт Разрешён: Свои среди чужих (страница 5)

Позади них, в каюте, тикали часы с четырьмя именами, и Танака сидел один, глядя на гравюру с горой под волной, и никто не знал, о чём он думает.

Глава 4: Обсуждение в кубрике

До отвальной оставалось восемь часов, и «Грифоны» набились в свой кубрик — те, кто уходил, и те, кто оставался, — потому что расставаться сразу было тяжело, а сидеть порознь ещё тяжелее.

На откидном столе стоял чайник — большой, помятый, общий, — и кружки, и открытая банка сухих галет, которые никто не ел, а только ломали пальцами и крошили, занимая руки. Информационный экран над столом переключили на технический канал соединения: там, без звука, медленно вращались модели кораблей Третьего Ударного, и кто-то — кажется, Хасан — вывел их характеристики бегущей строкой сбоку.

— Так, — сказал Ортега, ткнув пальцем в экран. — Давайте разберёмся, куда вас отправляют, пока вы там не потерялись. «Ганнибал». Что за зверь?

Хасан, не отрываясь от планшета, ответил как по учебнику:

— «Ганнибал» — «Левиафан». Как наша «Немезида». Только с усиленным вооружением: у него две дополнительные башни главного калибра вместо ангарных секций. Меньше авиакрыла, больше пушек. Ударный вариант серии. — Он пролистнул. — В соединении он, судя по всему, идёт как таран. Первым принимает огонь, держит на щитах, продавливает.

— То есть в него будут стрелять первым, — уточнил Ортега.

— В него будут стрелять первым, — подтвердил Хасан.

— Радует.

— «Веллингтон», — продолжал Хасан, — старый. «Центурион». Класс, который начали снимать с вооружения ещё до Кеплера. Его модернизировали — новые щиты, новая электроника, — но корпус старый, брони меньше по нынешним меркам. — Он поднял глаза. — Громов, ты же на «Центурионе» служил когда-то?

— Служил, — прогудел Громов. Он сидел на нижней койке, и она проседала под ним. — На «Скипетре». Хороший был корабль. Старый, скрипучий, но честный. — Он покачал головой. — Только вот что я скажу. «Центурион» — это корабль прошлой войны. А мы идём на эту. У него башни бьют медленнее, чем у новых, перезарядка длиннее. В обороне он ещё ничего. В наступлении, где всё быстро… — Он не договорил. — В общем, «Веллингтону» будет тяжело. Помяните моё слово. Старику всегда тяжело, когда молодые бегут.

— «Аянами», — сказал Хасан. — А вот это интересно. Класс «Катана». Новый. Лёгкий. Быстрый. Меньше «Левиафана», брони меньше, зато скорость и манёвр — как у крейсера, а не у линкора. Специализация — прорыв. Он не стоит в строю. Он проходит сквозь строй. Врезается в глубину обороны, туда, куда линкоры не успевают, и держит коридор, пока подходят тяжёлые.

— То есть тоже первым лезет, — сказал Ортега.

— Первым, но по-другому, — сказал Хасан. — «Ганнибал» лезет грудью. «Аянами» — проскальзывает. Разные способы умереть рано.

— Весёлое у вас соединение, — заметил кто-то из «Мантикор», забредший в кубрик. — Один лезет грудью, другой проскальзывает, старик отстаёт. А флагман?

Все посмотрели на экран, где в центре медленно вращалась тёмная громада «Громовержца».

— Флагман, — сказал Хасан, и даже в его сухом голосе появилось что-то вроде уважения, — это отдельный разговор. Восемь эскадрилий. Восемь, понимаете? Из них, по слухам, три — с одарёнными пилотами. Проект какой-то. Осадные орудия. Может нести корветы внутри и выпускать их в бой. Главный калибр — восемь бортовых залпов «Немезиды» в одном. — Он отложил планшет. — Знаете, что это на самом деле означает? Это означает, что соединение построено вокруг одной идеи. Молниеносный захват. Пришли — взяли узел — ушли к следующему. Не оборона. Не позиционная война. Блицкриг.

— Красивое слово, — сказал Громов. — Я его уже слышал сегодня. От Танаки. Только он говорил другое красивое слово. «Наступление». — Он взял кружку, покрутил в огромных пальцах. — Знаете, что общего у всех красивых слов про войну? Их придумывают те, кто в бой не летит.

В кубрике повисло молчание. Чайник тихо посвистывал.

Вей сидел в углу, привалившись спиной к рундуку, и слушал. Он смотрел на Линда, который устроился напротив и слушал так же молча, чуть склонив голову набок, — так он слушал, когда обрабатывал информацию, а не просто воспринимал её.

— Что думаешь о переводе? — спросил Вей тихо, чтобы слышал только Линд.

Линд ответил не сразу. Он смотрел на вращающуюся модель «Громовержца», и в стёклах его глаз отражались её огни.

— Я думаю, — сказал он наконец, — что это очень смешно. — Он не улыбался. — Я три года летал на транспортниках. Три года. Возил снаряды, запчасти, продовольствие, иногда трупы в контейнерах с холодильной установкой. И всё это время я подавал рапорты о переводе в боевую эскадрилью. Каждые полгода. Их отклоняли. «Нехватка транспортных пилотов». «Ценный специалист». Я выучил все формулировки наизусть. — Он повернулся к Вею. — А потом место, которого я ждал три года, отдали тебе. И я думал, что это — конец. Что я так и состарюсь на транспортниках.

— Линд…

— Дай договорю. — Он поднял ладонь, мягко. — А потом меня всё-таки перевели — сюда, к вам. И я решил, что это судьба наконец повернулась. Что я на месте. А теперь, — он кивнул на экран, — теперь меня переводят на дредноут. В спецподразделение. С личной пометкой адмирала. — Он усмехнулся, впервые за разговор, коротко и невесело. — Кадровое управление либо надо мной издевается, либо я им наконец по-настоящему пригодился. И я, честно, не знаю, что из этого страшнее.

Вей смотрел на него. За месяц он привык к Линду — к его спокойствию, к его манере всё раскладывать по полкам, к тому, как он гасил чужую панику одним взвешенным словом. Но сейчас в Линде было что-то незнакомое — не страх, а усталость особого рода, усталость человека, которого судьба слишком долго возит по кругу.

— А если мы не подойдём? — спросил Вей. — Адмирал же прямо написал. «Посмотрим, стоите ли вы бумаги». Если посмотрят и решат, что не стоим?

— Тогда нас вернут, — пожал плечами Линд. — Или переведут ещё куда-нибудь. Или… — Он не договорил.

— Мы уже подошли.

Голос был тихим и раздался от двери. Танака стоял на пороге — никто не заметил, когда он вошёл; он умел появляться так, будто был здесь всегда. В кубрике сразу стало тише, разговоры «Грифонов» у стола сами собой смолкли.

— Вы спрашиваете, что будет, если мы не подойдём, — сказал Танака, входя. — Неправильный вопрос. Правильный: подходим ли мы уже. И ответ — да. — Он остановился посреди кубрика. — Нас взяли не потому, что мы можем стать хорошими. Нас взяли потому, что мы уже что-то показали. Горгона. Эридан. «Рой с прерыванием». «Окно» в хаосе. Всё это уже случилось. Всё это — в досье. Мы не кандидаты. Мы — данность, которую адмирал хочет проверить своими глазами, потому что не верит чужим.

Он посмотрел на Линда — прямо, тяжело.

— Ты боишься, что судьба над тобой издевается, — сказал он. Линд не удивился, что Танака услышал; Танака слышал всё. — Не издевается. Судьба не издевается и не награждает. Она просто ставит тебя туда, где ты нужен, и смотрит, что ты сделаешь. Ты три года ждал боевую эскадрилью. Ты её получил. Теперь тебе дают что-то большее, чем ты просил. Это не издёвка. Это счёт, который тебе выставляют вперёд. Заплатишь — окажется, что заслужил. Не заплатишь — окажется, что ошиблись. — Он повернулся к двери. — Все ошибаются. Даже адмиралы. Наша задача — сделать так, чтобы этот не ошибся.

Он уже собрался уходить, но у порога задержался и, не оборачиваясь, добавил — не приказом, а чем-то другим, редким для него, почти тёплым:

— Через семь часов отвальная. Придите все. И те, кто уходит, и те, кто остаётся. Прощаться надо в глаза. Иначе потом будете жалеть, что не успели. — Пауза. — Я знаю, о чём говорю.

Он вышел.

В кубрике долго молчали. Потом Ортега, чтобы разбить тишину, налил себе чаю и сказал в пространство:

— Ну хоть кормить вас там будут лучше. Столовая на тысячу мест, я слышал. У нас-то тут очередь в автомат — как штурм крепости.

— Кормить, — фыркнула Лина, — везде одинаково. Прессованная дрянь с витаминами. — Но в голосе её уже не было злости; она держалась за банальность, как все держались, потому что банальность была спасением от того большого и тяжёлого, что стояло за дверью и называлось наступлением.

Вей посмотрел на Линда. Тот снова разглядывал вращающуюся модель дредноута, и лицо его снова стало спокойным, удовлетворëнным, разложившим всë по полкам.

— Заплатим по счетам, — сказал Вей тихо.

Линд кивнул, не отрывая взгляда от экрана.

— Заплатим, — сказал он. — Куда деваться. Мы всегда платим. Вопрос только — сколько на сдачу останется.

Глава 5: Отвальная

Кают-компанию ангара «Браво» готовили к отвальной так, как готовят к чему-то, чего не должно быть по уставу, но что все считают правильным.

Сдвинули столы. Достали из неприкосновенного запаса то, что копили по крохам, — настоящий спирт из медотсека, разбавленный водой до состояния, которое Громов называл «слезой линкора», банку маринованных грибов, невесть как пережившую два боя, плитки прессованного шоколада с эмблемой флотского пайка. Кто-то принёс музыкальный планшет, и из динамика лилась негромкая, старая, с помехами запись — что-то струнное, медленное, чего Вей не знал.

Собрались все. «Грифоны» — и уходящие пятеро, и остающиеся: Хасан, Ортега, Чэнь, Мерсье, Ковач, Солано, даже Ивасаки отпустили с медотсека. «Мантикоры» — во главе с Холт, высокой, прямой, с оценивающим взглядом, который сегодня был чуть мягче обычного. Пришли техники из ангара. Пришла Юнь Бай — встала у стены, в стороне, скрестив на груди перепачканные руки, и молча смотрела.