Дмитрий Фок – Архив живых приливов: Безмолвные воды (страница 3)

Коридор был узким: два человека могли разойтись, только если один прижмётся к стене. Потолок низкий, освещение — полосы биолюминесцентных панелей, холодный голубоватый свет. Экономили всё: пространство, энергию, воздух, пресную воду, приватность. Город на двести двенадцать тысяч человек, собранный из модулей, которые можно разъединить и перегруппировать в зависимости от сезона штормов. Ян однажды видел, как перестраивают сектор. Медленно, тяжело, с руганью и матом. Как переставляют мебель в тесной квартире, где каждый угол занят.

Первая Высадка привезла на Нерею двести человек и оставила двадцать одного. Потом суда снабжения, контракты, орбитальный лифт. У планеты было три вещи, нужные Земле: тяжёлая вода, редкие металлы и океан, который умеет хранить информацию. Экспедиция стала рынком труда. Пелаг рос от вербовки: четыре транспорта в год, восемь тысяч человек за рейс, контракт на шесть лет с правом продления. Дважды почти никто не продлевал. Контракт кончался, и человек переставал быть контрактником, но не жителем.

Уезжали немногие. Ян знал статистику: за последние пять лет вернулись на Землю меньше двух процентов. Остальные оставались. Не потому что любили Нерею. Потому что не могли уехать. Деньги, обязательства, привычка. Или потому что здесь, на дне, было проще забыть то, что осталось наверху.

Каюта Яна находилась на третьем ярусе, сектор «Восток», блок 7, ячейка 7-42. Двенадцать квадратных метров. Койка, рабочий стол, санузел за складной перегородкой, шкаф, встроенный в стену. Одно окно — экран, транслирующий изображение с внешних камер. Сейчас на экране была ночь: чёрная вода, отблески огней соседних секторов, далёкий силуэт орбитального лифта. Ян всегда думал, что орбитальный лифт похож на нитку, которой кто-то пришил город к небу. Не очень аккуратно пришил. Криво.

Ян закрыл дверь и снял комбинезон. Под ним было термобельё, пропитанное потом и солью. Он стянул и его. Своё тело он понимал хуже, чем батискаф. Два шрама у шеи — входные порты интерфейса. Один у левого подреберья, где стоял датчик глубинного давления, снятый три года назад. Кожа бледная, серая. Глаза светлые, с отражающим слоем — модификация второго поколения, стандарт для глубинных работников. В темноте они слабо светились.

Ян встал перед зеркалом в санузле и посмотрел на своё лицо. Тридцать восемь лет. Он выглядел на сорок пять. Из зеркала смотрел человек, который ещё не вышел со смены. Ян подумал, что неплохо бы побриться. Потом подумал, что это подождёт. Потом всё равно побрился, потому что завтра медосмотр, а врач — женщина, и она всегда смотрит на подбородок.

Он открыл аптечку. Три препарата. Мнемостабил для поддержания когерентности автобиографической памяти, два раза в день. Нейролит-буфер для снижения остаточного шума после работы с интерфейсом, по необходимости. Кортизоновый модулятор для контроля стрессового ответа, который после декомпрессионной травмы стал непредсказуемым. Он принял мнемостабил, запил переработанной водой с привкусом минеральных добавок и подождал двадцать минут. Без мнемостабила память начинала «плыть»: хронология путалась, лица знакомых размывались. В провалах появлялось чужое. Комнаты, которых он не помнил, страх, которому не было причины.

Побочный эффект декомпрессионной травмы. Так ему сказали. В медицинском файле стояло то же. До сегодняшнего погружения он верил в это. Теперь вера была где-то на периферии. Он её не трогал. Просто отметил, что она там.

Ян сел за стол, достал личную консоль и ввёл код: отпечаток, радужка, нейросигнатура. Файл лежал на месте.

Спектрограмма третьего узла развернулась на экране: плотная, многослойная. Ян начал анализ. Первый слой — фоновый шум мнемосети, обычный. Второй — структурированный паттерн высокой когерентности, слишком ровный для дикой колонии. Третий слой...

Ян остановился, откинулся на спинку стула. В батискафе он сидел часами и не замечал, а тут только сел, и сразу затекла правая лопатка. Он потёр шею под шрамом. В каюте было душно. Обогрев после смены он не выключил, и воздух пах горячим пластиком и потом. Пах домом. Странное слово для двенадцати квадратных метров. Но другого не было.

Третий слой содержал биометрическую привязку. Узел был адресован — конкретному нейропрофилю, с частотной сигнатурой и импедансной картой.

Его параметры.

Кто-то создал этот узел для него. Закодировал в биофотонную структуру мнемосети сообщение, которое срабатывало только от его биометрии. И спрятал на восьмистах метрах, в дикой зоне, вне мониторинга Консорциума.

Ян прослушал фрагмент ещё раз. И ещё.

«Не верь протоколу. Не верь Консорциуму. Не верь своей памяти о том, как ты сюда попал.»

Как он сюда попал? Ян помнил. Перевод из Архивного управления Земли, контракт, первое погружение. Первый год. Второй. Двенадцатый. Всё было в его памяти, последовательно и логично. Мнемостабил работал именно для этого: делал прошлое складным.

«Найди Палимпсест. Найди то, что осталось от Ивена.»

Ян закрыл консоль, положил её на стол и подошёл к экрану-окну. Чёрная вода, огни, нить орбитального лифта — всё то же, что было вчера. И позавчера. И год назад. Ян стоял и смотрел.

Ивен Вейнар, старший брат, инженер-биолог. Погиб семнадцать лет назад, несчастный случай при глубоководных работах. Тело не найдено.

Ян знал эту цифру. И только сейчас, глядя на чёрную воду, поймал себя на арифметике. Ивен улетел на Нерею с первой партией, двадцать четыре года назад. Между высадкой и смертью прошло семь лет работы, писем, отчётов, ссор с начальством, чего угодно. Ян не помнил из них ничего. Ни письма. Ни жалобы. Ни названия проекта, в котором брат числился. Семь лет, ровные и пустые, как заасфальтированная траншея.

И ещё одно, помельче, но неприятнее. Фразу про море и про то, как мы друг друга держали, Ян помнил голосом Ивена, живым и тёплым: за столом, в коридоре, в шутку, всерьёз, с одним и тем же выражением лица. Проблема была в том, что Ивен улетел, когда Яну было четырнадцать. Больше они не виделись. Ни разу. Фразу, которую брат придумал уже на этой планете, Ян помнил как то, что было с ним всегда. Он подумал об этом две секунды и отложил, как откладывают камень, слишком тяжёлый, чтобы поднимать просто так.

Ивен — длинное лицо, резкие скулы, похожее на его собственное, но мягче. Голос ниже, с привычкой растягивать гласные. Руки большие, с длинными пальцами: всё время что-то перебирали. И фраза про море — с одним и тем же выражением лица, серьёзным и чуть насмешливым.

«Море помнит не нас, а то, как мы друг друга держали».

Ян помнил это. Но после узла уже не был уверен, что «помнить» и «знать» означают одно и то же.

Он вернулся к столу. Открыл консоль. На этот раз адресную книгу. Нашёл имя, которое не использовал больше года. Торин Бельк. Архивист. Бывший коллега по Архивному управлению. Человек, который знал о мнемосети больше, чем кто-либо, к кому Ян мог обратиться без шума. Торин был параноиком. Но параноиком полезным. Он всегда говорил: «Паранойя — это просто хорошо информированная осторожность».

Ян набрал сообщение. Короткое. Зашифрованное личным ключом, который они с Торином согласовали три года назад, на каталогизации Беты-12. Там попался узел, не вписавшийся ни в одну известную запись. Доложили по протоколу, Консорциум узел изъял, и больше о нём не слышали. Перед тем Торин и сказал: «Если когда-нибудь найдёшь что-то, о чём нельзя докладывать, пиши мне на этот канал».

Ян написал: «Нужна расшифровка. Лично. Срочно. Не по протоколу».

Отправил. Лёг. Закрыл глаза. Пролежал минут двадцать, слушая, как стабилизаторы гудят через подушку. Завтра сдать отчёт по смене. Каша в столовой опять будет водорослевой. В горле пересохло. Он встал, попил воды из-под крана. Потом лёг обратно.

Сон не пришёл. Вместо сна пришли фрагменты. Комната, которую он не узнавал: белые стены, запах антисептика. Чьи-то руки в перчатках осторожно касаются его шеи, там, где сейчас шрамы от имплантаций. Женский голос, спокойный, незнакомый: «Считайте от десяти. Когда дойдёте до нуля, вы не будете помнить, зачем пришли».

Ян открыл глаза. Потолок каюты, гул стабилизаторов. Сердце стучало чаще, чем следовало. Он полежал, подождал, пока выровняется.

Ян повернулся на бок. Посмотрел на консоль, лежащую на столе. Четырнадцать мегабайт: голос, имя, имя мёртвого брата. И слово «снова».

Он не спал до утра. Под утро, когда стабилизаторы сменили ритм — город просыпался, — он всё-таки задремал.

Утро на Нерее всегда одинаково. Солнце здесь было тусклой оранжевой точкой, едва пробивающейся через постоянную облачную пелену. В шесть ноль-ноль включалось полное освещение жилых ярусов, в шесть пятнадцать открывались столовые, в шесть тридцать начинались рабочие брифинги. Город жил по часам. Ян иногда думал, что эти часы — единственное, что осталось от Земли. Расписание. Всё остальное Нерея переделала под себя.

Ян пришёл в столовую третьего яруса в шесть двадцать. Взял стандартный завтрак: белковая каша из водорослевого концентрата, синтетический хлеб, напиток, который назывался «чай» только по традиции. Сел за угловой стол. Ел механически. Столовая была заполнена на треть. Утренняя смена: техники, операторы, младший научный персонал. Люди в одинаковых рабочих комбинезонах, с бледными лицами и усталостью в движениях. Нерея различала людей по функции, а не по внешности.