Дмитрий Филиппов – Собиратели тишины (страница 4)
– Ты пил, что ли?.. – Бяшкин, ко мне.
Лейтенант торопливо подбежал к командиру.
– Вы почему за своими людьми не следите?
– Виноват, не доглядел…
– Посадил бы вас обоих на «губу», да заменить некем. Тебе за руль в любую минуту, а ты как свинья. – Это он уже мне.
– Горе у него, товарищ…
– Война идёт. У всех горе. Вот победим немца – горюй на здоровье, твою мать. Тьфу, смотреть противно. Первый и последний раз говорю: замечу ещё раз пьяным – шофёра в штрафбат, а вас, товарищ лейтенант, с должности сниму. Вопросы?
– Никак нет.
– Встать в строй.
Конечно, прав Румянцев. Но и мне жить тошно, ничего не могу с собой поделать. Год прошёл, как Маша то письмо прислала, а душа никак не успокоится. Вижу их каждый день перед глазами, Таньку мою и Лилечку. Пока работаешь, вроде бы отпускает ненадолго, а стоит задуматься – вот они, как живые. Во сне ещё часто приходят, и так хорошо мне от этого, что, кажется, ничего больше в жизни не надо. Мы снова рядом, вместе. Просыпаюсь от любви, вспоминаю всё и плачу. Ребята спят в кубрике, не слышат, а у меня душа разворочена, выть хочется. Зубами в подушку вцеплюсь и реву. И вот что странно: всегда один и тот же сон.
Танюшка с Лилей стоят во дворе у нашего дома, Лилька на качели забралась, Таня её раскачивает туда-сюда… Смеются обе. А качели вот-вот сломаются, винт на перекладине расшатался. Я вижу все это, подхожу, пытаюсь починить. Дел на три минуты, винт затянуть, а ключа нет.
– Папа, вот инструмент, – говорит Лиля и протягивает мне молоток.
– Что ты, милая, это не подходит.
– Подходит. Надо стукнуть разок.
А потом качали пропадают, Лиля на руки ко мне просится, обнимает, тыкается носом в щёку, как котёнок и шепчет:
– Не уходи, папа, не уходи…
Жена в стороне стоит, смотрит на нас и улыбается. Я ей киваю, мол, иди к нам, а она голову набок склонила и не отвечает ничего, и не идёт. Но улыбается, улыбается…
Потом просыпаюсь. Тоска.
В июле 42-го года наш батальон получил большое пополнение, человек семьдесят, в основном девушки. В военном отношении, конечно, слабо были подготовлены, но сообразительные. Свободных должностей много на тот момент в батальоне: связисты, радисты, электрики-прожектористы, аэроакустики… Среди них была Лида Волосникова, молодая совсем, даже ремесленное училище не успела закончить.
Я на женский пол не смотрел: месяц как пришло письмо от сестры… Сначала боль оглушительная, не знаешь, куда себя деть. Куда-то идёшь, крутишь руль, выполняешь приказы, а внутри ничего нет, всё выжжено. Гулкая пустота внутри, как в колодце. Потом ненависть пришла. Немец летит, а я его рожу красную в кабине самолёта представляю – голыми руками разорвать готов, кадык вырвать, глаза выдавить. Такая ярость меня охватывала, что ребята побаиваться меня стали. Просился на фронт, в пехоту – не отпустили. Солдат, говорят, хватает, а с шофёрами дефицит.
Выпивать начал. Глотну спирта – отпускает немного. Так-то ребята у нас не пьющие подобрались, спирт был, положен нам, чтобы матчасть в чистоте содержать. Ну, сливал во флягу немного. Потом Бяшкин заметил – стал канистру в своём кубрике держать. Выдавал скупо, только для дела. Но шофёр спирт всегда найдёт. С лётчиками договорился, у них этого добра – хоть залейся. Пить, правда, невозможно, технический спирт. Но разбавлял пожиже с водой. Сойдёт.
Время идёт, служба тоже. В январе 43-го прорвали кольцо блокады – радость была огромная.
Снабжение не сразу, но получше стало. Потом ещё лучше, к наступлению лета не голодали. Всего в достатке хватало. И стал я замечать, что Лида заглядывается на меня. А как заметит, что я в ответ начинаю смотреть – сразу глаза отводит. Симпатию, значит, проявляет.
Год уже прошёл, как я семью потерял, зарубцевалась рана. Да и ребята локтем подталкивают, мол, не зевай, девушка хорошая. Стал я ей знаки внимания оказывать. Букетик ромашек нарву, слово ласковое скажу, подвезу, куда попросит. Жизнь не стоит на месте. Всё вроде бы правильно идёт, а в сердце заноза. Жена с дочкой придут ночью – и сразу свет не мил, ненавидеть себя начинаю.
Я бы и не решился, наверное, первый, но все случайно вышло. Отвозил её на 9-ю станцию, едем вдвоём по дороге. Между станциями километра три, не больше. Проехали «восьмёрку», а она и говорит:
– Коля, остановите машину.
Мало ли что у девушки случилось. Может, до ветру надо. Хотя это вряд ли, они стеснительные в таких делах.
Останавливаю. А она сидит, не шелохнётся, только смотрит на меня и дышит глубоко, грудь вздымается от волнения. И такая тишина вокруг…
В кабине всё и случилось. Два года у меня женщины не было.
А ночью опять приснились Таня и Лиля. Дочка на руках у меня, жена рядом стоит, молчат и по голове меня гладят. Нежно так прикасаются, ладони тёплые и ласковые. Молчат и улыбаются.
Проснулся я, так гадко мне стало, что словами не передать. Достал фляжку, чистый спирт глотаю, пока он у меня из горла обратно не полез.
С Лидой, конечно, не смог больше. Сторониться её стал, избегать. А она всё почувствовала, вроде бы и не настаивает, только мне самому от всего этого противно было.
Проходит две недели, а Лида уже с Лешкой Маслобородовым шушукается. И видно, что не назло мне, глаза счастливые у обоих. Тут я и сломался окончательно.
Вот кто-то может обернуться вокруг себя, уйти к другому, как с кочки на кочку перепрыгнуть, а кому-то на роду написано маяться всю жизнь. Отчего так?
Прошло больше месяца, но из архива военно-медицинских документов ответ не приходил. Родионов стал звонить в учреждение, выяснять, дошло ли письмо, когда зарегистрировано, кому расписано. Наконец связался с исполнителем.
– Я думал, вы не позвоните, – ответил спокойный голос на другом конце провода.
– А вы только по звонку работаете? Вообще-то, был официальный запрос, вы обязаны в месячный срок направить официальный ответ.
– Это все понятно, но вы лучше сами приезжайте.
– В каком смысле?
– Приедете – поймёте.
– Если у вас есть информация – направьте в установленном порядке.
– Как знаете. В установленном порядке я вам напишу, что сведения отсутствуют.
– А на самом деле?
– Вы приезжайте, долго объяснять.
До Витебского вокзала Родионов доехал на электричке. Май в этом году выдался промозглым, ветреным. В сквере у Лазаретного переулка дети гоняли голубей, мамочки сидели на скамейках и ёжились от холода.
Архив располагался в здании Военно-медицинского музея, вход был со стороны Введенского канала. Родионов поднялся по широкой лестнице на второй этаж, нашёл кабинет начальника отдела хранения.
– Петраков Андрей Андреевич, – представился мужчина лет пятидесяти, суховатый, с короткими седеющими усиками. По осанке угадывался отставной военный.
– Вы что-то хотели мне рассказать.
– Да, пока вы ехали, я подготовил вам официальный ответ. Это для отчётности.
Мужчина протянул Родионову бумагу.
– Вы ради этого меня с места дёрнули?
– Не совсем. Вот архивная справка на вашего Дмитриева.
Петраков передал ещё один лист, после этого отвернулся и подошёл к окну.
– Читайте, – произнёс, не оборачиваясь.
АРХИВНАЯ СПРАВКА
Дальше шло перечисление номеров карточек, фондов, описей, дел… Сердце застучало чаще. Рука машинально потянулась к карману, но сигарет там давно не было.
– Получается…