Дмитрий Филиппов – Собиратели тишины (страница 3)
– В каком смысле?
– Отец её проходил службу шофером в 309-м прожекторном батальоне дивизии ПВО Балтийского флота. Часть располагалась в форте «Красная горка», это Ораниенбаумский плацдарм, если помните такое… Так вот, я сделал запрос по линии военкомата, мне прислали копию дивизионного донесения о безвозвратных потерях. Дмитриев умер от отравления.
– Это я знаю.
– И там же в «Красной горке» есть воинское захоронение, всех бойцов-прожектористов обычно там хоронили. Я позвонил в Петродворцовый военкомат, там проверили списки к учётной карточке захоронения…
– И?..
– И ничего. Нет там такого бойца.
– Как это может быть?
– Запросто! – голос Гнатюка оживился. – Во-первых, в этом районе около десяти воинских захоронений, все проверять у меня нет ни времени, ни желания. Во-вторых! Отравление – это не самая распространённая гибель в годы войны. В таких случаях тело обычно направляли на вскрытие, чтобы точно установить причину смерти. Проблема в том, что сейчас невозможно узнать, в какой именно госпиталь повезли труп. Вы на дату смерти обратили внимание?
– У меня перед глазами письмо.
– 27 января 1944 года…
– День освобождения Ленинграда от фашистской блокады.
– Именно!
– И что вы хотите этим сказать?
– Я, Кирилл Сергеевич, чиновник с двадцатилетним стажем, и поверьте моему опыту: от горя или от радости русский человек обычно пьёт. А тут была большая радость, очень большая. А у Дмитриева вашего должность располагает: там бензинчик сольёт, здесь на спирт обменяет… Опять же, это 44-й год, проблем с довольствием уже не было. Я на девяносто процентов уверен, что отмечали они освобождение города в расположении батальона, напился наш товарищ денатурата и отдал Богу душу. Вот и вся история. Старушка думает, что её папа пал смертью храбрых, а он от алкашки скопытился.
– Вы сказали ей об этом?
– Вот сейчас обидно было. Я что, по-вашему, похож на сволочь?
Родионов засмеялся.
– Лилия Николаевна говорит, что вы неприятный тип, отфутболить её хотели.
– Вот не поверите, – рассмеялся в ответ Гнатюк, – мне она про вас то же самое рассказывала. Молодой, говорит, холеный такой сидит, зыркает в свой компьютер с важным видом. А вы, Игорь Иванович, сразу видно, – человек опытный, надёжный…
– Да ладно?
– Шоколадно, – продолжал посмеиваться помощник военкома.
– Мда-а-а… Молодец, бабка, не пропадёт.
– А то! Детдомовская закалка.
– Но труп должны были где-то похоронить.
– Ключевое слово – где-то. Я вот что думаю, на момент смерти уже было установлено наземное сообщение плацдарма с Ленинградом. Тело вполне могли направить в городской госпиталь. Тем более что армейские госпитали скорее всего уже переместились к линии фронта. Всё-таки шло наступление. А если тело повезли в город, то оттуда прямая дорога – на Пискарёвку. Сделайте запрос в Пискарёвское кладбище, наверняка он там и лежит.
– Хорошо, запрос я сделаю, Пискарёвка – наша епархия. А с вас тогда запрос в архив ВМФ.
– Побойтесь Бога, Кирилл Сергеевич, мне заняться больше нечем?
– Ну, не всё же вам призывников пощипывать, – рассмеялся Родионов, – сделайте доброе дело, с вас не убудет. Вдруг есть какая-то информация о госпиталях?
Гнатюк замолчал на другом конце провода, а потом вдруг ответил:
– Нехорошая эта история, с душком. Лучше бы никому ничего не знать. Есть такие скелеты, которые нельзя ворошить.
Пожалуй, с этого разговора история матроса Дмитриева стала для чиновника живой и объёмной, обрела вес больший, чем просто исполнение служебных обязанностей. Он пытался представить, каким человеком был Дмитриев, как выглядел. Но самый главный вопрос, на который Родионов искал и не находил ответа, был за пределами службы и переписки с архивами. Этот вопрос он даже не мог внятно для себя сформулировать, и эта невозможность оформить переживание в слова не позволяла успокоиться и выбросить историю из головы. Ведь всё могло быть, и целая жизнь, жизнь Лилии Николаевны, сложилась бы совершенно иначе.
Подспудно примеряя эти события на себя, Родионов думал о семилетней дочери, дороже которой у него никого не было. И всех было жалко.
Из СПб ГКУ «Пискарёвское мемориальное кладбище» к концу марта пришёл ожидаемый ответ:
Начался футбол – самая увлекательная чиновничья игра, когда при нежелании или невозможности решить задачу самым важным становится скинуть с себя ответственность.
В первых числах апреля, когда весной в Петербурге ещё не пахнет, но и зима находится на последнем издыхании, Лилия Николаевна вновь пришла на приём.
– К сожалению, нечем мне вас обрадовать, – начал Родионов, – все запросы мы сделали, но отца вашего нигде нет. – И он показал ей ответ Пискарёвского кладбища.
– Да, да, я понимаю, – старушка читала письмо, написанное сухим канцелярским языком и, кажется, не понимала его содержания.
– Ждём еще ответ из архива Военно-морского флота, может быть, там что-то прояснится.
– А я нашла отцовскую фотокарточку.
Лилия Николаевна улыбнулась и достала из сумочки пожелтевший, весь в изломах снимок. Но фотографии молодой мужчина стоял в бескозырке в профиль и на кого-то смотрел снизу-вверх. Вероятно, это был общий снимок, часть которого обрезали за ненадобностью. Лицо матроса показалось Родионову знакомым.
– Вы похожи на него. Удивительное совпадение, но вы так отчётливо похожи…
– Лилия Николаевна, я делаю всё, что в моих силах. Я уже не знаю, куда написать, чтобы найти могилу вашего отца. Это непросто принять, но очень часто в те годы люди пропадали без вести, на поле боя, умирали в плену. Кого-то хоронили, кого-то оставляли лежать в окопах, чуть присыпая землёй… Шла война. Очень многие судьбы неизвестны до сих пор.
– Да, да, я всё понимаю.
– Надо отпустить прошлое. У вас уже правнуки, поди, на подходе, – Родионов попробовал улыбнуться.
– Нет у меня ни внуков, ни правнуков. Был внук, Андрей, воевал в Чеченской войне, а как вернулся домой – пить начал крепко. Так и допился до смерти.
– Простите… – неприятно сдавило горло.
– Всё в порядке, это давно было. Я пойду.
– Я позвоню вам, если что-то узнаю.
Старушка не обернулась и ничего не ответила, вышла, притихшая и подавленная, аккуратно прикрыв за собой дверь. У Родионова застучало в висках.
К вечеру позвонил Гнатюк.
– Кажется, я что-то нашёл, – начал он без приветствия. – Из гатчинского архива ВМФ пришло письмо, что тело Дмитриева Н. В. было направлено в армейский госпиталь № 2580. А вся информация по госпиталям находится где?
– Где?
– В архиве военно-медицинских документов. Это в городе, в Лазаретном переулке.
Давно так плохо не было. Голова раскалывается, шумит.
Пока одевался, путаясь в рукавах «голландки», все уже выбежали из кубрика. На построение прибежал последним.
Бяшкин беззвучно зашипел на меня. Командир роты, капитан-лейтенант Румянцев, подошёл ко мне и презрительно сморщил губы.
– Почему гюйс не глажен, товарищ матрос?
– Виноват…