Дмитрий Ежов – Стрелец (страница 9)

– О чем ты с Щербиной говорил? Какой-то он недовольный ушел.

– Он считает, что ливонцы не приблизятся к крепости, а я имею другие думы.

– Щербина сам себя успокаивает, однако сегодня ливонцы действительно на приступ не пойдут, а вот лазутчиков выслать могут. Точнее – уже выслали.

– Ты их видел? – встревожился я.

– Да, – ответил Вятко и указал рукой в сторону леса, стоявшего в двухстах шагах. – Чуть более часа назад в лесу вороны резко встрепенулись и разлетелись в разные стороны, а назад ни одна птичка пока не вернулась.

Лес с опавшей листвой казался вымершим, как будто там не было ни единой души, но именно это и настораживало – даже в самые лютые морозы в лесах вокруг городов водятся вороны.

– Думаешь, выйдут сегодня поближе посмотреть? – спросил я Вятко спустя несколько минут наблюдения за лесом.

– Хотелось бы, а то давно я ливонцев из своих пушек не угощал, – со злой улыбкой ответил пушкарь.

– Да… Угостить бы их не помешало, – со вздохом сказал я.

– Кто бы говорил. Твои пищалки даже их лошадей не испугают на таком расстоянии, – надменно сказал Вятко.

Меня эти слова задели, и промолчать я не смог:

– Мои пищали не только напугают, но и урон ливонцам сделать смогут, лишь бы было видно, куда стрелять!

– Да ни в жизнь! – ответил Вятко, а затем погладил свою короткую бороду и, хитро взглянув на меня, добавил: – Коли хотя бы один ливонец упадет с седла, я за то дам тебе десять копеек, а нет – то ты мне.

От такого поворота разговора я немного опешил, но отступать было уже нельзя – на кону стояла честь полусотни.

– Идет, но стрелять будет не менее двадцати стрельцов, – поставил условие я.

– Да хоть все пятьдесят, – надменно ответил Вятко и протянул руку.

Я, недолго думая, пожал руку в ответ, скрепив этим договор.

Отпустив руку Вятко, я тут же задумался, как бы не ударить лицом в грязь. Через несколько мгновений мне в голову пришла мысль стрелять каменными пулями, так как они легче и лететь будут дальше, но оставался вопрос, как попасть во врага на таком расстоянии, ведь двести шагов действительно много для пищали. Ничего толком не придумав, я решил обратиться с этим вопросом к самому опытному стрельцу в полусотне – Радиму.

Радима я застал у щита захаба, грустно и сосредоточенно смотрящим в ров, утыканный кольями. Подойдя ближе, я увидел у него остекленелый взгляд, обращенный как будто в пустоту – он явно не видел то, на что смотрел.

– Радим, – с беспокойством позвал я десятника, – что-то случилось?

Радим немного вздрогнул от вопроса и посмотрел на меня, стараясь прийти в себя.

– Да, все хорошо… – ответил десятник спустя несколько мгновений. – Просто посмотрел на этот высокий скат захаба и ров внутри, и мне вспомнился овраг, что у Судбищ¹⁸ находится.

– Я от многих слышал об этой победе над ордынцами. Вы там хорошо укрепились у оврага, так что крымский царь зубы о вас сломал, – сказал я.

– Не было у нас там никаких укреплений, мы наскоро засеки по бокам соорудить успели, а спереди телеги поставили по краю оврага и окопали их. Главной нашей защитой был сам овраг – уж больно крутой склон у него оказался, – ответил Радим и замолчал, но через минуту продолжил: – Никак забыть не могу, как крымчаки по этому склону взбирались. Они лезли, будто белены объелись, пытаясь добраться до верха, а мы стояли за телегами и стреляли. Стреляли так часто, что пищали не выдерживали и взрывались в руках, но это нас не останавливало. Я никогда не видел столько убитых ни до, ни после. Пока шел бой, мне некогда было смотреть на результат своей работы, но когда наступил вечер и Девлетка¹⁹ с ордой ушел в степь, предо мной в овраге предстал вид тысяч убитых людей и лошадей. Некоторые, правда, были еще живы, однако помочь мы им никак не могли – у самих едва сил хватило помочь своим раненым: из всех воевод к концу битвы только Басманов цел остался.

Услышав имя воеводы, я вспомнил победный бой у Ругодива и грамота от Алексея Даниловича, которая сыграла важную роль в моей жизни, ведь благодаря ей я сейчас являлся полусотником.

Тем временем Радим продолжал изливать свою душу:

– Утром вся наша рать снялась с места и пошла навстречу царскому войску к Туле. На месте царь встретил нас с радостью, ведь все думали, что мы погибли, а мы пришли с победой. Однако вид лежащих вповалку в овраге тысяч тел убитых крымчаков зачастую не дает мне спать по ночам. Вот и сейчас, посмотрев в ров, я увидел их – стонущих и молящих о помощи, но не получивших ее.

– Я хоть и не раз был в бою, но такого не видел. Тяжко тебе, наверное? – с сочувствием сказал я.

– Да и я видел всего один лишь раз, но такого не забыть – тысячи убитых людей, и все из-за того, что нам удалось увести табун аргамаков²⁰ самого Девлетки. Он погнал людей на верную гибель из-за двухсот, хоть и дорогих, но коней. Он, наверное, подумал, что мы дрогнем от вида его войска, а нам-то и бежать было некуда – в лагере нас собралось не более трех тысяч, не считая раненых, Девлетка же собрал против нас орду в двадцать тысяч, в таком разе выйти в степь было смерти подобно. Вот мы и держались, несмотря на потери.

– Да уж… – сказал я, посмотрел в ров и попытался представить то, о чем говорит Радим.

Задумавшись, я даже забыл, зачем подошел к своему десятнику, но Радим сам напомнил мне об этом:

– Извините, Василий Дмитриевич, вы зачем-то ко мне пришли, а я вас увлек своими воспоминаниями.

– Да… – возвращая свои мысли в настоящее, ответил я. – Ты стрелял в цель с двухсот шагов когда-нибудь?

– Было дело. Как раз под Судбищами и было. Мы по крымцам через овраг палили – неплохо получалось. А почему вы спрашиваете? – спросил Радим.

В ответ я ему не таясь рассказал о споре с Вятко и о том, что дело не в деньгах, а в чести стрелецкого войска.

– В таком разе отступать нам нельзя. Хоть одного да подстрелим, – уверенно сказал Радим.

– Если, конечно, ливонцы до темна из леса покажутся, – уточнил я.

Радим лишь кивнул в знак понимания и пошел собирать свой десяток для предстоящего дела.

Вскоре мой десяток и десяток Радима стояли с заряженными пищалями и зажженными фитилями в ожидании появления ливонцев. Вятко же поднялся на башню, дабы лучше видеть результат нашей работы, а то после выстрела пороховой дым закроет нам вид на поле перед захабом.

Тем временем белое ноябрьское солнце стало погружаться в покрытое изморосью зеленое море леса на горизонте, и мне стало казаться, что ливонцы не появятся. И действительно, через четверть часа небесное светило скрылось, погрузив мир в сумерки. Практически тут же мы услышали гулкий перестук копыт, идущий с противоположной стороны поля. Нам стало ясно, что ливонцы вышли из леса, но разглядеть их на фоне деревьев было совершенно невозможно. От досады я выругался про себя и, взглянув в темнеющее небо, взмолился Господу, без особой надежды, но Бог меня, видимо, услышал, ибо последние лучи солнца отразились в белоснежном теле нависшего над нами облака и ненадолго осветили поле. Я тут же увидел, как по мерзлой земле у дальней кромки леса идут около пятидесяти немецких воинов, и не теряя времени приказал:

– Товсь!

В ответ раздался звук взводимых замков и убираемых крышек с зарядных полок. Я проделал те же движения и отдал следующую команду:

– Цельсь по Радиму!

Радим взял прицел достаточно высоко, но ниже, чем я предполагал. Однако я не стал ему возражать и, дождавшись, когда все прицелятся, как и Радим, отдал последний приказ:

– Пали!

С этим коротким, но емким словом я нажал на спусковой крючок, не забыв перед этим зажмуриться (кому же хочется получить раскаленную пороховую пыль в глаза). Практически тут же послышалось шипение горящего пороха, затем прозвучал тонкий писк, которому спустя лишь мгновение вторил грохот, повторенный еще девятнадцать раз. Приклад пищали сильно ударил меня в плечо, возвещая о совершенном выстреле.

Я открыл глаза, но, как и предполагал ранее, ничего не увидел кроме дыма, да и свет, отраженный облаком, исчез через несколько мгновений. Однако Вятко, смотревший на нашу стрельбу со стороны, спустился по лестнице из башни и, не говоря ни слова, подошел ко мне, протягивая десять серебряных новгородок.

– Попали? – неуверенно спросил его я.

– Двое с седел упали, а остальные обратно в лес подались, – стараясь усмирить свою гордыню, ответил Вятко.

Я же с довольным видом взвесил серебро у себя в руке и, повернувшись к своим людям, сказал:

– Хватит на бочонок пива: не лучшего, но все же!

В ответ я услышал одобрительные возгласы обрадованных своей небольшой победой стрельцов. Однако, разойтись веселью я не дал – нам еще всю ночь в дозоре стоять.

Каждую ночь я старался постоянно обходить своих людей на стенах захаба, но больше всего мне нравилось стоять в центральной башне и смотреть в темноту, особенно в безоблачную погоду, когда звезды показывают всё величие Божьего творения. Вот и сейчас я один стоял и лицезрел небосвод, изредка пересекаемый облаками, стараясь при этом ловить каждый звук, раздававшийся в этой тихой морозной ночи. С вечера, как и ожидалось, похолодало и поднялся небольшой ветер, так что мне пришлось поднять ворот кафтана.

Я немного поежился от холода, когда услышал торопливые шаги по направлению к башне. Вскоре по лестнице ко мне поднялся Данилка, ходивший погреться у костра.