Дмитрий Ежов – Стрелец (страница 10)
– Василий Дмитриевич, сходите погреться, а то тут на ветру окоченеть можно, – с неподдельной заботой сказал мой кошевой.
– Нет. От костра меня только разморит, а нам еще до утренней стоять, – грубее чем следует ответил я.
– Можно еще в погребе под башней греться – там хотя бы не дует, – немного притихшим голосом сказал Данилка.
Я в строгом недоумении посмотрел на него и ответил:
– Я не дурак в пороховом погребе греться.
– А Вячеслав Петрович там спит.
– Вятко там комнатку себе огородил, в ней и живет с начала осады, а мне негоже к нему на огонек напрашиваться, да и в захабе сейчас я главный и никуда уходить не собираюсь, – ответил я.
– Тогда можно принести жаровню сюда, – не унимался Данилка.
– Спасибо, но не надо, – сказал я и потрепал Данилку по голове. – Кроме того, огонь ослепит наши глаза в темноте, а сегодня надо быть вдвое настороже.
Данилка понимающе кивнул и стал пристально вглядываться в темноту, однако терпения хватило ему ненадолго, и уже через четверть часа он стал отвлекаться. Посмотрев на него, я решил взять его и пройтись по захабу проверить посты.
Все было спокойно, спящих стрельцов на постах мы не встретили, и я уже собирался идти обратно к центральной башне, когда, проходя по участку захаба, доверенного Третьяку, услышал какое-то движение. Я, не говоря ни слова, дал знак своему десятнику, что что-то услышал, а он так же молча зажег факел и бросил его в сторону раздававшегося звука. Факел быстро перелетел ров и упал шагах в десяти за ним, а затем практически погас, оставив лишь небольшой огонек, но перед этим его свет успел показать нам какую-то тень.
– Пищали к бою! – приказал я и послал Данилку донести его до всех в захабе.
Мое основное оружие было в башне, но я вооружился ручной пищалью и подошел к краю захаба.
– Кто идет?! – прокричал я во тьму.
Тем временем тень осторожно подошла к угасающему факелу и взяла его. Разгоревшийся вскоре огонь осветил воина.
– Я гонец от боярина Плещеева!! Пропустите меня в крепость!! – уставшим голосом прокричал в ответ воин.
Его слова меня удивили, ведь рать Захария Ивановича находилась на юге от Юрьева, а мы были в западном захабе. У меня появилась мысль, что этот гонец лишь уловка ливонцев, чтобы подобраться к крепости, но и не впустить гонца внутрь захаба я не мог.
– Грамота есть?! – немного подумав, спросил я.
– Да!! – коротко ответил гонец.
– Тогда иди вдоль рва к частоколу, там ее мне передашь!!!
Гонец послушно пошел к частоколу, а я собрал свой десяток и двинулся к нему навстречу.
У частокола я оказался раньше, видимо, гонец был действительно уставшим. В ожидании его я обернулся и оглядел захаб, с удовлетворением заметив, что по всей стене тускло горят фитили готовых к стрельбе пищалей.
Через несколько томительных минут с обратной стороны частокола раздались шаги, а над деревянным гребнем появился отсвет от факела. Я тут же взобрался на телегу, приставленную к частоколу и, заглянув за край, увидел медленно идущего воина, ведущего под узду коня.
– Давай грамоту! – приказал я ему.
Факел, а вместе с ним и воин, приблизились ко мне, и через несколько мгновений предо мной появилась свернутая бумага с печатью. Я взял ее и, не теряя времени, подошел к ближнему костру, чтобы лучше осмотреть печать. Грамота оказалась серьезно помятой, но печать была не сломана и своим существованием доказывала, что ее отослал боярин Плещеев.
– Пропустите его через частокол! – приказал я, но оставил стрельцов в боевой готовности.
Тут же заскрипели колеса телеги, открывающей проход в частоколе, а следом отворилась и небольшая дверь, впустившая гонца. Посланец боярина Плещеева сразу после того, как вошел в захаб, отдал факел ближайшему стрельцу, а затем направился ко мне, в то время как за ним, скрипя колесами, телега занимала свое прежнее положение.
Я молча ожидал, когда гонец подойдет к костру, а он шел медленно, как будто ему некуда торопиться. Он подошел ближе, и свет от костра осветил его хромающего коня, грязный, но добротный тегиляй синего света, пыльные сапоги из выделанной кожи и лицо наполовину покрытое запекшейся кровью. Весь его вид говорил, что пробивался он в Юрьев с боем, и было непонятно, как он вообще сейчас стоит на ногах.
– Смотрю, путь сюда был нелегким? – сказал я, отдавая ему грамоту.
– На южной дороге я и мой десяток наткнулись на ливонский разъезд, – облизнув пересохшие губы, ответил гонец.
Заметив это, я дал ему свой небольшой бурдюк с водой, дабы он утолил жажду.
– А где сейчас твои люди? – спросил я, дождавшись, когда гонец закончит пить.
– Не знаю… Они остались задержать ливонский разъезд, а я лесом помчался в сторону Юрьева, но вскоре из-за полученной раны свалился с коня, а когда пришел в себя, понял, что заблудился. После этого я старался идти на север, но к ночи уже отчаялся выйти к вам. Однако уже в темноте я услышал стрельбу и подумал, что стреляют у крепости. Пошел в сторону выстрелов, так и дошел до сюда, – ответил гонец.
– Это мои люди стреляли по ливонцам. А что такого важного в этой грамоте, что ты не поехал в объезд, а решил пробиваться с боем? – спросил я.
– Ливонцы сегодня утром напали на наш лагерь у Новгородка и разбили нас. Сторожа вчера вечером напилась и не заметила, как ливонцы подходят к лагерю. Так что мы оказались пред лицом врага практически без портов, – с горькой усмешкой сказал гонец.
От этой новости у меня забилось сильнее сердце, и я с беспокойством спросил:
– Ты знаешь что-нибудь о Дубковской сотне? Что с ними случилось?
– Не знаю. Все в страхе бежали от атакующих ливонцев. Была большая сумятица. Я и мои люди едва успели оседлать лошадей и схватить оружие с доспехами, когда ливонцы оказались рядом с нами. Завидев их, мы поскакали к ближайшему лесу, однако я услышал звук зурн и барабанов, созывающий войска под знамена Захария Ивановича, и повел своих людей туда. Вскоре Захарий Иванович собрал несколько сотен воинов и повел их в атаку. О-о, как ливонцы испугались нашего натиска. Тут же показали спины, и возможно, нам бы удалось их разбить, если бы не наш собственный обоз, который укрыл за собой этих поганых немцев. После этого нам пришлось отступить, а вскоре Захарий Иванович послал меня сюда. Так что мне неизвестно, что сталось с Дубковской сотней, – закончил свой сказ гонец и пошатнулся.
Я в мгновение ока оказался рядом с ним и подставил ему свое плечо, а затем сразу же позвал Третьяка, стоявшего где-то рядом.
– Возьми троих стрельцов и проводи гонца к Андрею Ивановичу21, да смотри, чтоб в сознании был, – приказал я десятнику.
Третьяк недолго думая взял ближайших к себе стрельцов и, поддерживая за руки гонца, повел его в крепость.
– Что случилось? Что за переполох? – спросил меня заспанный Вятко, когда Третьяк скрылся во тьме.
Я кратко пересказал услышанное от гонца, не забыв поделиться с ним своим беспокойством о судьбе брата. Вятко попытался меня обнадежить, но я все же не мог найти себе места этой ночью и даже не заметил, когда прозвонил колокол, призывая к утренней молитве.
Вскоре пришел Щербина со своими людьми сменить нас на день. Однако сегодня Роман Тимофеевич вопреки обычаю отдал захаб под командование своего полусотника Трифона, а сам подошел ко мне и передал приказ воеводы Андрея Ивановича:
– Князь всех, кого можно, собирает у себя в соборе, так что мы с тобой сейчас туда и направимся. Видимо, что-то случилось – таких сборов с начала осады не было.
– Не было, но сегодня ночью у него повод появился, – ответил я и рассказал о ночном происшествии.
Щербина от услышанного недовольно покряхтел, но больше ничего не сказал, так что, не теряя более времени, мы пошли к Андрею Ивановичу, однако перед этим я отпустил своих людей отдыхать – у воеводы им делать нечего.
Домский собор выделялся своей громадой даже на фоне ночного неба, а уж тем более было видно огонь, горящий на вершине одной из двух башен-близнецов, где и решил собрать нас сегодня первый воевода Юрьева. Войдя в портал22 собора, я заметил, что он больше и просторней, чем у Троицкого во Пскове, но был как будто лишен души – это были просто красиво сделанные холодные стены. Еще год назад эти стены были прибежищем Дерптского епископа, но, как я слышал, душа у него была под стать кирпичам собора, которые он отдал без сожаления, лишь бы продолжать вкусно есть да сладко спать – променял Бога на покой. Вот и сейчас мои шаги гулко отзывались в портале, подтверждая мои мысли. Единственный звук, который был слышен здесь кроме моих шагов, был приглушенный разговор, доносящийся из-за двери, прикрывающий проход в неф.
Неф, как и большая часть собора, была отдана под лечебницу, в которой трудились три монаха-лекаря из Печерского монастыря23 – именно их голоса я и слышал ранее. Сейчас неф был практически пуст за исключением лежащего в дальнем конце рядом с жаровней вчерашнего гонца, над которым хлопотал молодой знахарь из Великого Новгорода. По слухам, он был из старого знахарского рода и в Юрьев поехал для того, чтобы набраться опыта, вот и сейчас он, видимо, упросил монахов отдать единственного больного ему. Однако из разговора монахов было ясно, что они за ним приглядывают.
– Василий! – окликнул меня Щербина. – Ты чего там смотришь? Идем, воевода ждет.