Дмитрий Ежов – Стрелец (страница 11)

Я отвернулся от ворот и пошел ко входу в правую башню вслед за сотником, чтобы подняться по темной лестнице на самый верх, где ожидал нас Алексей Иванович.

Вдали, где-то в версте за стенами крепости уже были видны костры ливонского лагеря, а мы ежились от сильного холодного ветра, господствующего на вершине башни, продуваемой насквозь, хотя здесь и были расставлены пять жаровен, огонь в которых, то разгораясь, то затухая, освещал суровое лицо князя Катырева-Ростовского, а он смотрел на нас, как будто пытался прочесть мысли в наших головах. Смотрел он так долго, переводя взгляд с одного на другого, пока наконец не решился дать волю словам:

– Кто-то из вас уже, наверное, знает, а кто-то нет – сегодня ночью я получил известие о том, что рать боярина Захария Ивановича Плещеева разбита, а это значит, помощи в ближайшее время нам ждать неоткуда, ибо отряд боярина Сабурова в Изборске слишком слаб.

Стрелецкие командиры и младшие воеводы встретили эту новость молчанием, но среди сотников конных сотен прошел беспокойный шепоток. Подождав, когда сотники поутихнут, Алексей Иванович продолжил:

– Сразу скажу: город я сдавать не собираюсь. Никогда ни я, ни мои предки немцам не кланялись, и ныне этому не бывать, честь рода мне этого не позволит. Может быть, стены здесь и не самые крепкие, но обновленные захабы просто так не взять. Кроме того, отсиживаться за камнями стен я также не намерен, а собираюсь проверить, из чего эти немцы ныне сделаны. Ведь рано или поздно к нам прибудет помощь, и если мы все сделаем правильно, даже не смогут начать приступ до прихода московских ратей. Но если кто-то считает, что наше дело пропащее, может сейчас же уйти из города, поджав хвост.

Последняя фраза вызвала бурю негодования. Даже младшие воеводы прыснули ядом в ответ на слова Алексея Ивановича, что уж говорить об остальных – такой обиды ни один сын боярский, а уж тем более боярин не стерпит.

– Тихо!!! – громогласно крикнул Алексей Иванович. – Верю теперь, что вы все чести не уроните и будете до конца биться. Сегодня мы потратим день на подготовку вылазки, а завтра проверим, какого цвета ливонские потроха.

Сказав это, первый воевода отпустил нас по местам службы, оставив только младших воевод для обсуждения предстоящего дела.

На пост мне было не надо, и я не спеша спустился из башни обратно в портал и решил зайти в неф и справиться о здоровье гонца.

В нефе было теплее, чем в портале, но все же достаточно холодно, чтобы здесь жить, а уж тем более лечиться. Однако когда я подошел к кровати гонца, то почувствовал тепло от жаровни и убедился, что больной, укрытый несколькими покрывалами, холода не ощущает. Правда, к моему сожалению, гонец сейчас спал и ответить на мои вопросы не мог. Посмотрев немного на его перевязанную голову и измученное лицо, я решил было идти по своим делам, как вдруг ко мне обратился лекарь:

– Сударь, что вы здесь делаете?

– Доброе утро, – улыбнувшись лекарю, ответил я. – Я решил справиться о здоровье этого воина, ведь именно я пропустил его в крепость и чувствую за него тревогу.

Молодой, чуть постарше меня, новгородский лекарь улыбнулся мне сквозь ухоженную бороду.

– Значит, это ваши люди привели его сюда сегодня ночью? – вопросил лекарь. – И значит, это вы спасли его жизнь?

– В первую очередь он спас свою жизнь сам при помощи Бога, а уж я всего лишь помог ему добраться до вас, – ответил я.

– Вы скромны, что редко сейчас встретишь среди вашего брата – все так и норовят стребовать с нас, знахарей, исцеления, хотя это по-прежнему зависит во многом от Бога, – посетовал лекарь. – Однако вы зашли справиться о здоровье этого храброго ратника.

Лекарь подошел к гонцу и, наклонившись над ним, проверил его дыхание и поправил повязку, а затем вернулся ко мне.

– С ним все будет в порядке, – обратился он ко мне. – Он сильно утомлен, да и рана на голове будет еще долго напоминать о себе, но в общем его душа еще не готовится отправиться к Богу.

Я посмотрел на мирно спящего сейчас храбреца, потерявшего всех своих людей, но сумевшего выполнить приказ и предупредить нас о грозящей нам опасности.

– Послушайте, сударь. Когда сегодня ночью я промывал ему рану, он что-то говорил о вас, – сказал знахарь.

В ответ я вопросительно посмотрел в черные глаза лекаря.

– Он начал впадать в беспамятство и стал путано что-то говорить, но я сумел разобрать его слова о вас и о Дубковской сотне, которая была послана два дня назад в разъезд, – ответил на мой взгляд лекарь.

От этих слов у меня камень упал с души, и я с благодарностью посмотрел на гонца. Теперь я знал, что моего брата не было в лагере вчера утром, а значит, с ним сейчас, скорее всего, все в порядке. От такой вести с меня разом ушла вся усталость, скопившаяся за ночь, и мне захотелось отблагодарить гонца за столь радостное сообщение.

– Передайте ему, когда он очнется, от меня вот это, – сказал я и снял с себя, сшитый Настасьей собственными руками кушак.

Лекарь принял от меня кушак и положил его в изголовье кровати раненого гонца. А я, глупо улыбаясь, распрощался со знахарем и пошел прочь из собора.

На улице мне показалось, что морозный воздух изменился, наполнив мою грудь радостью, или, возможно, это душа сейчас хочет воспарить вместе с телом. В этот момент я вспомнил, что обещал поставить своим воинам бочонок пива и пошел за этим делом в местный кабак, что был близ Иоановской церкви, или, как ее называют местные – кирки святого Яна.

Кабак был устроен в доме местного священника, уехавшего после сдачи Юрьева нашим войскам. Дом был небольшой, но с хорошим подвалом, что для кабатчика оказалось более важным. Но самое главное – кабатчику удалось наладить с помощью местных евреев доставку всего необходимого от берега Чудского озера, куда привозит товар из Пскова его сват, благо северный берег Омовжи остался под нашим контролем, а тонкий лед мешал вражеским разъездам перейти ее.

И все было бы хорошо, но подобные сложности с привозом товара привели к его непомерному удорожанию, так что кабатчик запросил с меня за бочонок пива целых пятьдесят копеек, хотя красная цена этому разбавленному и чахлому напитку была десятка. Я постарался применить все свое ораторское искусство, но сумел сбавить цену лишь на двадцать копеек и тогда решил отказаться от покупки пива и купить взамен квас, но и тут кабатчик постарался выжать из меня все, что можно. Однако в результате получасового торга я сговорился с ним о цене в двенадцать копеек за бочонок кваса с условием, что кабатчик сам довезет его до нынешнего места обитания моей полусотни.

Несмотря на мое фиаско в попытке купить для полусотни пива мои люди были рады и квасу, так что очень быстро опустошили содержимое бочонка и довольные разошлись спать по своим местам.

К вечеру в крепости, казалось, не изменилось ничего, кроме появившейся днем пушечной пальбы, но моя полусотня находилась достаточно далеко от источника шума, так что это обстоятельство никак не помешало нам выспаться, чтобы как обычно пойти на ночное дежурство в захаб.

В захабе Щербина передал мне приказ от воеводы – разобрать частокол и освободить путь для конных сотен, что пойдут ночью на вылазку. Этим моя полусотня и занялась, а я с любопытством стал наблюдать за работой Вятко.

Пушкарь, ругаясь так, что и чертям страшно становилось, бегал от одной пушки к другой и посылал ядра в насыпь, которую ливонцы сделали для тур за день в трехстах шагах от нас.

– Откушайте-ка гостинец, да чтоб уды²⁴ вам всем поотрывало!!! – прокричал Вятко и поднес фитиль к затравке.

Через мгновение пушка извергла из своего чрева ядро, которое ударило в ливонскую насыпь, подняв сноп из земли.

– Эх, черт!!! – отозвался на это Вятко.

– Чему ты огорчаешься? – подходя к пушкарю, сказал я. – Попал ведь.

– А толку… Надо было над самой насыпью ядро послать, тогда можно было попасть в копающих ливонцев, – огорченно ответил Вятко и погладил бронзовое тело своего оружия. – Вот если бы у меня была полукартуна²⁵ как на стене, то я бы им показал.

И как будто в подтверждение словам Вятко на стене громыхнуло так сильно, что задрожали стены старой крепости. Это выпустила свой смертоносный груз самая большая пушка в Юрьеве, выплюнув во врага раскаленный чугунный шар. Полупудовое ядро прошелестело над нашими головами и через мгновение ударило в насыпь, обрушив ее край. После этого ливонцы забегали около образовавшейся бреши в насыпи, стараясь откопать засыпанных землей товарищей.

– Вот это дело, – восхищенно сказал Вятко. – А скоро по ним ударят наши конные сотн,и и будет совсем хорошо.

Однако никакие конные сотни на врага не выехали, и я всю ночь зря прождал их появления, пока мою полусотню не пришел сменять Щербина. Сотник же и принес мне весть о том, что вылазка произойдет в ранние сумерки.

– …а то воеводы опасаются, что дети боярские заблудятся в темноте, – закончил сотник.

Я огорчился от этой новости, но решил во что бы то ни стало посмотреть на вылазку. С этой целью я попросил Михаила Семеновича, вставшего в сторожу у ворот, пустить в надвратную башню. Десятник согласился, и уже через минуту я был в достаточно теплом помещении с двумя бойницами, где и собирался дождаться рассвета, но, присев на мешки, стоящие в углу, очень быстро уснул.