Дмитрий Ежов – Стрелец (страница 8)

Встряхнув головой, я попытался отогнать тревожные мысли, а затем встал и засунул за пояс одну из своих ручных пищалей, вышел из комнаты и тут же споткнулся о ногу одного из моих стрельцов. Чертыхнувшись про себя, я проклял тесноту, царившую в Юрьеве: еще до начала осады лучшие дома себе забрали сотни, определенные сюда на годование, много места заняли спасавшиеся от ливонцев окрестные крестьяне, и как следствие, приехавшим на помощь войскам, включая мою полусотню, досталось совсем немного. Вот и сейчас мои люди расположились в четырех небольших домах у северной стены города. Места было так мало, что мы не смогли поместиться в домах, и десятку Нежира пришлось разместиться в сарае, благо нам были даны от щедрот воеводских несколько жаровен. В общем, пройти по дому и обо что-нибудь или кого-нибудь не запнуться было сложно, так что ничего удивительного для меня не произошло когда я чуть было не упал, запнувшись за ногу Никодима, стрельца из моего десятка, готовящегося к выходу.

– Извините, Василий Дмитриевич, – поклонившись, обратился ко мне стрелец.

– Ничего, уже привычно стало, – благосклонно сказал я и слегка похлопал Никодима по плечу. – Ты лучше поторопись, скоро выходим.

После этого я продолжил свой путь, стараясь больше не спотыкаться.

На узкой и грязной улице из-за близко стоящих домов царствовал полумрак, хотя до захода солнца в этот промозглый ноябрьский вечер было еще далеко. В этом мрачном месте уже собралось два десятка стрельцов, перегородивших собой всю улицу. Стрельцы, увидев меня, поклонились, а я, посмотрев на них, отдал самый разумный приказ в этой ситуации:

– Все идем к Мариинской церкви¹⁵, а то скоро здесь дышать нечем будет, – а затем обратился к стоящему здесь же Данилке: – Направляй всех к церкви, там соберем полусотню.

Данилка встал прямо, прижав к плечу мою пищаль, и утвердительно кивнул. Я же довольно хмыкнул, глядя на него – выглядящего немного несуразно с пищалью выше себя на плече, в тегиляе не по размеру и старой облезлой шапке, но с гордым выражением лица. Проходя мимо него, я не удержался и надвинул шапку ему на лицо, отчего он смутился и обиженно посмотрел на меня.

Через несколько минут я вышел на площадь у Мариинской церкви, в которой на время осады разместилась сотня Николая. Можно было подумать, что это святотатство, держать коней в церкви, но сие сооружение было латинянской киркой, и ни один православный священник не взялся нести там службу, местные же жители были преимущественно последователями учения Лютера, и их также не заботила судьба этого бывшего дома Божьего, так что для нас она ничем не отличалась от остальных домов в городе, кроме того, что это было красивое здание из красного кирпича с высокой колокольней. Посмотрев на это цвета крови в свете вечернего солнца здание и подождав, когда сюда придут остатки полусотни, я повернулся к своим людям и приказал построиться согласно десяткам.

– Я уже говорил вам и повторюсь снова – мы государевы люди и каждый раз должны это показывать. Именно по этой причине мы пойдем через город строем, – обратился я к своим войнам.

Построившиеся в пять рядов стрельцы действительно вызывали уважение. Мои стрельцы стояли ровно, плечом к плечу, с пищалями, приставленными к ноге, образовав квадрат темно-зеленого цвета – все это выглядело воинственно красиво, не то что конный отряд сынов боярских, в котором каждый норовил выделиться из общей массы, ставя свою гордыню выше интересов государя и отчизны, создавая неразбериху в походе и на поле боя, и это мне давало повод гордиться своими людьми, готовыми беспрекословно выполнить свой долг.

Полюбовавшись немного на свое воинство, я отдал приказ следовать строем по двое к месту нашей службы и, приняв от Данилки пищаль, сам возглавил шествие.

Мы шли по пустынным улицам осажденного города, стараясь идти в ногу, и вызывали тем самым немое восхищение у редких прохожих, а иногда ловили взгляды из окон и приоткрытых дверей. Наше шествие отдавалось гулким эхом в затихшем городе, и по этой причине для сторожи западных ворот появление моей полусотни не стало сюрпризом.

– Добрый вечер, Василий Дмитриевич, опять всю ночь в захабе проведете? – обратился ко мне низкорослый, с проплешиной на голове в меру упитанный сын боярский, Михаил Семенович, десятник сторожи у ворот.

– Да, Михаил Семенович, опять нас ждет бессонная ночь, – ответил я, пожимая десятнику руку. – Скоро забудем, как свет божий выглядит.

– Не щадит вас Щербатый, – посочувствовал мне Михаил Семенович и тут же подал знак своим людям открыть ворота.

– Ну не своих же людей ему на ночь гонять, мы же к его сотне только на время приписаны, – ответил я, а дождавшись, когда ворота откроются, попрощался с десятником: – Утром свидимся, до завтра.

– До утра. Желаю, чтобы ночь прошла спокойно, – ответил он, а я повел свою полусотню в ворота и перекинутый через ров подъемный мост, ведущий в западный захаб.

В захабе, как обычно, было светлее, чем в городе из-за открытого всем ветрам пространства, да и костры, разведенные для обогрева, добавляли света. Сие укрепление было выстроено в виде наконечника стрелы с тремя башнями по углам и деревянным частоколом, закрывающим проход между земляным валом и крепостным рвом. Здесь стоял устойчивый запах костра и свежей древесины, что напоминало о недавнем ремонте, который удалось закончить всего за полтора месяца до начала осады (вовремя, ничего не скажешь). Благодаря этому и еще трем восстановленным захабам старая, видавшая виды крепость стала серьезным укреплением. И эти укрепления было приказано защищать стрельцам, коих в городе было триста человек – две родные сотни и две приписанные к ним в подмогу полусотни, включая мою, которая сейчас, соблюдая строй, приближалась к центральной башне, где нас уже ожидал сотник первой юрьевской сотни Роман Тимофеевич, имеющий прозвище Щербина.

Роман Тимофеевич был немолод и уже подумывал о том, чтобы оставить службу и уйти на покой в какой-нибудь монастырь. И в самом деле седая голова сотника повидала слишком многое – по слухам, он успел поучаствовать во взятии Смоленска, где был простым новиком. Однако за столь долгую службу он не нажил себе богатства и от безденежья подался в стрельцы, где очень быстро стал сотником и тем самым обеспечил себе достойную старость, а своих сыновей, коих было двое, наследством. И именно из-за приближающейся старости Роман Тимофеевич стал ограждать себя от выходов в поле и уж тем более старался оградить себя от стужи, а учитывая холодные ночи в ноябре, это означало, что моей полусотне еще очень долго придется стоять ночную сторожу в захабе. С этими мыслями я и подошел к сотнику.

– Добрый вечер, Роман Тимофеевич! Сегодня было тихо, как я слышал? – спросил я сотника.

– И тебе добрый вечер, Василий, – с недовольным лицом ответил Роман Тимофеевич. – Ты прав, сегодня было спокойно, и думаю, ночью будет так же.

– Дай-то Бог. Однако ночью проще всего подобраться к крепости, – возразил я.

– Да что вы заладили, что ты, что Вятко – не будут они крепость приступом брать, ливонцы трусливы, как зайцы, чуть что, сразу убегают, – настаивал на своем сотник.

Мне же вспомнились слова, которые передал мне брат о том, что вся война со стороны ливонцев идет на деньги Римского царя¹⁶ и эти деньги не бесконечны.

– Нет, Роман Тимофеевич, ливонцы в этот раз от крепости не отступят, будут до последнего воевать – иначе им смерть.

– Скажешь тоже… Сейчас постоят немного под крепостью да уйдут, а через полгода снова явятся, и так будет до тех пор, пока наш царь с их магистром не договорятся. Ты молод еще и не знаешь, что мы всегда так с ними воюем, – начиная злиться, ответил сотник. – Ну да ладно, нечего нам тут лясы точить, пора в крепость идти.

После этих слов Щербина дал знак своим людям идти под защиту крепостных стен, а я пошел расставлять свои десятки по местам.

Через несколько минут сотник покинул захаб, оставив меня здесь за главного. Вообще-то мне не полагалось руководить обороной захаба, однако из-за неожиданного наступления ливонцев на город в крепости не оказалось нужного количества голов и сотников. Так что ничего не оставалось воеводам, как поставить во главе некоторых укреплений таких же как я полусотников, а на менее угрожаемых участках стены и десятников. Однако, по моему разумению, во главе нашего захаба лучше было бы поставить Вятко – главного пушкаря всего укрепления. Вятко был поставлен пушкарем в Юрьев практически сразу после его сдачи ливонцами, и как следствие, он знал оборону крепости лучше меня, но несмотря на это, я на эту ночь являюсь его командиром. Это обстоятельство немного злило Вятко, ведь я был в его понимании ничего не умеющим безусым юнцом, тогда как он был в пушкарях уже более десяти лет. Однако перечить воеводам он не стал, но старался при каждом удобном случае меня поддеть.

– Доброго вечера тебе, Вячеслав Петрович! – уважительно поприветствовал я пушкаря, поднявшись в центральную башню.

– Добрый… Василий, – ответил пушкарь, повернувшись ко мне. – Только я тебе уже говорил: зови меня Вятко, меня так все зовут, а имя при крещении оставь попам для исповеди.

– Хорошо, – улыбнувшись, ответил я, припомнив, что Вятко очень гордился своим именем (он считает, что это имя принадлежало какому-то великому воину¹⁷, хотя я о таком не слышал).