Дмитрий Ежов – Стрелец (страница 4)

– Это вы хорошо придумали, Василий Дмитриевич, бежать под дождем: к Юрьеву приблизились и вусмерть не околели, – сказал Нежир, протягивая руки к очагу.

– Да так… – слегка вздохнул я. – Вспомнилось, как зимой в одних портах и рубахе вокруг деревни бегал. Меня к этому делу приучал Иванко. Говорил, что пока бежишь, никакой мороз не страшен.

Все десятники приумолкли, вспомнив погибшего в прошлом году Иванко, и лишь потрескивание дров в очаге и приглушенные голоса дворян за дальним столом нарушали тишину. Так продолжалось, пока жена кабатчика с дочкой не принесли котел, полный воды, и не поставили его на огонь в очаге.

– Айно сказал, что крупу вы нам свою дадите, – обратилась ко мне жена кабатчика.

Я посмотрел на эту статную, стоящую предо мной с прямой спиной женщину и понял, кто в кабаке главный. Меня даже удивило – как я в прошлый раз не заметил эту властную, еще не старую и полную сил хозяйку.

– Данилка! – позвал я и отхлебнул из кружки со сбитнем.

Мой кошевой явился незамедлительно, и я приказал ему отсыпать пшенной крупы на всю полусотню и передать ее хозяйке кабака.

– И соли не забудь дать, – закончил я.

Данилка коротко поклонился и тут же вышел во двор, а кабатчица, удовлетворившись моим распоряжением, отошла к своему мужу.

– Надо будет положить наиболее склонных к хворобе стрельцов в комнаты, которые нам достанутся, – сказал я десятникам.

– Вы всегда стараетесь о людях думать, – сказал Радим, – за это вас стрельцы и любят.

– И в бою за спинами не прячетесь, – льстиво сказал Третьяк.

– Не лей мне мед в уши, а то от этого и оглохнуть можно, – с серьезным лицом ответил я.

– А что такого, разве я не прав? После боя с татями люди вас уважать стали, – с не менее серьезным лицом ответил Третьяк.

После слов десятника мне вспомнилось, как весной нас послали ловить большую банду, что орудовала на колыванской дороге. Мы тогда две недели их выслеживали, пока не определили их логово в полутора верстах от тракта.

– Умно вы тогда придумали, – поддержал Третьяка Нежир, – разделить нас на три отряда и устроить облаву на татей.

– Признаться, я поначалу не поверил, что ваш замысел удастся, ведь татей было человек сорок и вооружены они были неплохо, – сказал Третьяк, – но все вышло по вашему.

Действительно, я тогда послал десятки Третьяка и Радима ударить по логову бандитов, что находилось в ложбине недалеко от ручья, с двух сторон, так как был уверен – тати испугаются выстрелов из пищалей и побегут в сторону небольшой топи с валежником. За повалившимися деревьями же их должен был ожидать я с тремя десятками стрельцов.

– Ох как они испугались грохота пищалей, как побежали, а урону-то им мы почти не нанесли, – сказал Третьяк.

– Верно говорят – у страха глаза велики, – сказал Гюргий.

– А меня больше поразило, когда вы, Василий Дмитриевич, вышли к ним навстречу из засады один, – восхищенным тоном сказал Нежир. – Первого попавшегося татя саблей рубанули, второго угостили, да так, что он три аршина пролетел, а прочие же тати, увидев это, встали как вкопанные и по вашему приказу бросили свое оружие, сдавшись в полон.

– Я потом подсчитал – из сорока татей тридцать пять живыми взять удалось, – сказал Третьяк. – Правда, воеводы потом каждого пятого у западных ворот повесили в назидание остальным.

– Туда им и дорога – сами-то не больно проезжавших по колыванской дороге жалели, – сказал Нежир и через пару мгновений рассмеялся, вспомнив как визжал один из вожаков татей, когда его к петле вели.

Вместе с Нежиром рассмеялись и другие десятники, а также несколько стрельцов, что были поблизости. Не смеялся только Радим – он вообще редко шутил и большую часть времени сосредоточенно молчал. Говорил он тоже редко, но всегда по делу, и несмотря на то, что лесть по отношению ко мне из его уст никогда не выходила, я ему доверял больше, чем всем остальным десятникам. Вот и сейчас Радим с некоторым осуждением посмотрел на своих товарищей и глубоко вздохнул. Понять его можно: ведь для большинства стрельцов война была опасным, но все же ремеслом, а для Радима она была гораздо большим. После гибели всех родных в ходе одного из набегов крымской орды Радим записался на службу, и с тех пор не было ни одного года без сражений в его жизни. Возможно, именно поэтому Радим к своим тридцати годам не женился и не обзавелся сворой детишек, хотя мне кажется, он просто боится в один день вновь лишиться близких.

– … ja te ei kartnud seda rahvahulka majja lasta, kui Dorpat on piiramisrõngas? Mida sa teed, kui sakslased tulevad?⁶ – прервав мои мысли, раздраженно сказала кабатчица, обращаясь к мужу.

– Mida ma pidin tegema? Kui ma poleks neid sisse lasknud, oleksid nad jõuga sisse tulnud, aga nii saime hõbeda,⁷ – ответил, лебезя, кабатчик.

– Kui sakslased tulevad, panevad nad selle hõbeda su kurku ja riputavad väravasse,⁸ – язвительно сказала кабатчица.

Чудской язык я знал плохо, но все же сумел понять общий смысл разговора.

– Я смотрю, вы ливонцев ждете, а мы вам мешаем. В таком разе мы можем уехать отсюда, но боюсь, это не понравится воеводам в Юрьеве, – разозлившись, сказал я.

– Нет, что вы, милсдарь, и в мыслях не было ждать врагов государя нашего, – тут же залебезил кабатчик, а его жена словно язык проглотила и лицом стала серá.

– В таком случае лучше скажите, какие комнаты вы нам уготовили, – улыбнувшись злым оскалом, сказал я.

– Две верхние, под крышей, – ответил кабатчик.

– Хорошо, – сказал я, а затем, поглядев на свою кружку, добавил: – И думаю, многим моим людям тоже захочется отведать столь вкусный сбитень.

– Конечно, конечно… – проговорил кабатчик и, прихватив жену, удалился.

– А я, пожалуй, пройду в комнату, – обратился я к десятникам. – Вы же о людях позаботьтесь. Третьяк, твой десяток сегодня ночью будет в стороже.

Сказав это, я встал и уже пошел к лестнице, как вдруг ко мне, пошатываясь, подошел один из дворян, что сидели за дальним столом.

– Добрый вечер, сударь. Вы, кажется, из Ругодива прибыли, и думается мне, что я имею честь говорить с Василием Щукиным, грозой всех татей в округе, – твердо сказал дворянин, несмотря на свое опьянение.

– Да, но вы, сударь, преувеличиваете мои труды, – ответил я.

– Вы еще и скромны, что делает вам больше чести, – сказал дворянин. – Позвольте выпить за здоровье вас и ваших людей. И примите от меня небольшой дар.

С этими словами дворянин протянул мне бурдюк, который я с уважением принял, слегка поклонившись. Мой собеседник кивнул в ответ, сделал большой глоток, приложившись губами к своей кружке, а затем пошел, пошатываясь, к своим товарищам. Я же продолжил свой путь к лестнице, попутно исследовав содержимое бурдюка, в котором оказалась ржаная водка. Недолго думая, я подлил водку в свой сбитень, а потом подозвал Радима.

– Только тебе могу доверить, – обратился я к Радиму, протягивая бурдюк. – Пусть люди ноги себе протрут, но пить я запрещаю, и передай Данилке, пусть ужин ко мне принесет да амбарную книгу с чернилами.

Радим, как всегда, ответил коротко и четко, а я проследовал вверх по лестнице на второй ярус. Там я понял, что это перестроенный чердак с низким потолком, который был всего на пядь выше меня, но для уставших стрельцов и это хорошо. Немного пригнув голову, я пошел к ближайшей комнате и столкнулся в дверях с дочкой кабатчика.

– Ты что там делала? – спросил я от неожиданности.

– Покрывала теплые принесла, милсдарь, – сказала девушка.

– Спасибо… – немного растерянно ответил я.

Дочь кабатчика в ответ улыбнулась и игриво посмотрела мне в глаза, а затем протиснулась мимо меня, как бы невзначай задев мою руку, державшую сбитень, своей грудью. После этого она пошла к лестнице, слегка повиливая бедрами, и уже ступив на первую ступеньку, бросила лукавый взгляд в мою сторону, а затем сбежала вниз, постукивая каблучками, словно молодая козочка.

«Да уж… Найдет она себе веселья на свой зад, правда, неизвестно, к добру или к лиху», – подумал я и вошел в комнату.

Комната была рассчитана, судя по лежанкам, на четырех человек, но я быстро приметил, что если разместить людей на полу, то здесь смогут поместиться не менее десяти стрельцов. Подумав об этом, я пошел к дальнему лежаку, что стоял у небольшого окна, единственного в комнате, и сел на него, опершись спиной о стену, а затем сделал несколько больших глотков из кружки с подогретым водкой сбитнем и прикрыл глаза, впадая в дремоту. Тут же перед моим взором предстала гуляющая по полю Настасья в зеленом летнем сарафане. Она была очень красивой в своем наряде, ее плавные движения рук казались чарующими, а улыбка, обращенная ко мне, словно сияла.

«Как жаль, что это только видение», – подумал я и неожиданно для себя вспомнил о брате.

Я припомнил письмо, которое получил неделю назад от Ивана, в коем он меня извещал о последних новостях и сообщал, что выслал полагающуюся долю с урожая из моего поместья, за коим он приглядывал в мое отсутствие. Я представил брата стоящим сейчас на посту между зубцами Псковской крепостной стены, отдавая распоряжения своему десятку. Хотя, наверное, нет – сейчас в Пскове наверняка собирают рать для помощи Юрьеву, и мой брат, как и вся дубковская сотня, может уйти в этот поход, а значит, есть вероятность встретиться с Иваном. Однако мне еще неизвестно, в какой силе пришли ливонцы под Юрьев и какую угрозу они представляют для нашей рати, а значит, есть повод опасаться за жизнь и здоровье брата.