Дмитрий Ежов – Стрелец (страница 14)

– Смена! – приказал я и первым отошел в сторону, пропуская вперед десяток Радима.

Встав в двух шагах справа от полусотни, я передал свою пищаль Данилке и приказал ее зарядить, а в этот момент Щербина второй раз отдал приказ:

– Пали!!!

Раздавшийся залп лишь на мгновение опередил ливонцев, вторивших нам. Я ощутил, как мимо меня со свистом пронеслись несколько пуль, одна из которых сбила шапку с Данилки. Одновременно со сдавленным криком на землю упал один из стрельцов в десятке Радима и затих навечно.

Моя полусотня состояла преимущественно из опытных воинов, но гибель товарища ввела всех в ступор, настолько это оказалось неожиданно, ведь за все время нашей совместной службы мы никогда никого не теряли. Сейчас все молча стояли и смотрели на бездыханное тело и пытались понять тот факт, что теперь нас в полусотне сорок девять.

– Смена! – приказал я, первым придя в себя, но строй не шелохнулся.

Тогда я подошел к Радиму, сильно тряхнул его за плечо и повторил свой приказ. Радим вздрогнул, как будто пробуждаясь ото сна, встряхнул головой и повел свой десяток в конец строя, уступая место десятку Нежира.

Я вновь отдал приказ взять на прицел врага, но, и как все стрельцы, не услышал команды от Щербины. Подождав немного, я сам крикнул: «Пали!» И вновь наш залп совпал с залпом противника, унесшего жизнь моего заместителя по десятку Федора, и еще двое стрельцов получили ранение. В ответ на это я попытался ускорить стрельбу, и нам удалось совершить два залпа, тогда как враг ответил нам всего один раз неплотным и нестройным огнем, однако еще одна вражеская пуля нашла себе жертву в десятке Гюргия.

Закончив стрельбу, я отдал приказ заряжать пищали. Данилка в это время пытался загнать пулю забойником³³ поглубже в чрево ствола. Я забрал у него пищаль и сам закончил за него работу. Одновременно с этим я посмотрел в сторону хоругви, у которой должен был быть Щербина, но из-за порохового дыма ничего не увидел кроме самого стяга. Однако вскоре дым рассеялся, открыв нерадостную картину: мертвый хорунжий сидел на земле, мертвой хваткой вцепившись в древко хоругви, а рядом лежал бездыханный Щербина.

Поняв, что сейчас нами никто не правит, я подбежал к соседней полусотне и обратился к ее командиру:

– Игнат, ты видел – Щербина погиб? Где Петр Афанасьевич?

Полусотник в ответ лишь показал в сторону лежащего невдалеке тела с разбитой пулей головой. Я снял шапку и тяжело вздохнул от осознания произошедшего.

– И что нам теперь делать? – спросил я, не ожидая ответа.

– Будем драться, других наказов не было, – спокойно ответил Игнат.

– А где Захар? – спросил я о полусотнике в сотне Щербины. – Теперь, получается, он должен командовать.

– Захар!!! – крикнул Игнат.

– Что? – ответил Захар, выйдя чуть вперед.

– Принимай руководство над всеми нами! – ответил я ему.

– Но по знатности первым является Федор! – ответил Захар.

– Федор Никифорович ранен! – ответили с противоположного конца нашего строя.

– Тогда ладно! – сказал Захар и отдал команду. – Взять прицел!!!

Тем временем дым окончательно рассеялся, показав нам вражеский строй, и в нем я недосчитался около половины стрельцов. Результат нашего огня превзошел все мои ожидания и, видно, очень не устроил вражеского воеводу, так как под стук барабанов ливонские стрельцы разошлись в стороны, пропуская вперед пикинеров.

– Spitzen vorwärts!!! Zum Angriff³⁴!!! – прозвучало над вражеским строем.

Немецкие пикинеры взяли свои пятиаршинные пики и направили их наконечники в нашу сторону, а затем под бой барабанов медленно стали приближаться к нам, идя по трупам своих стрелков. И тут мне стало не по себе, ведь противопоставить холодной стали нам было нечего, стрелять во врага бесконечно мы не могли, а значит, вскоре сверкающие в солнечном свете наконечники пик омоются нашей кровью.

Не знаю, чем бы это все закончилось, но в ливонском лагере прогремел оглушительный взрыв, а через несколько мгновений второй. Взрывы были такими сильными, что подняли снежную пургу, накрывшую нас. Вслед за этим по округе разнеслись голоса зурн, возвестивших о возвращении из набега нашей конницы. Колыванский полк встал как вкопанный, когда на горизонте показались наши конники, и ощетинился пиками, словно еж, впустив предварительно в защитный квадрат стрелков.

Посмотрев на это, вперед вышел Захар и сказал:

– Надо отступать, но перед этим попотчуем врага напоследок, чтобы они надолго запомнили нас и наших павших товарищей!!!

Второй раз говорить Захару не пришлось, и во врага полетели десятки пуль, отправляя на суд Божий латинянских еретиков.

Серьезно проредив ряды вражеских пикинеров, мы, забрав с собой всех убитых и раненых, отступили к турам, где нас дожидались телеги, оставшиеся после разгрузки пороха. Вскоре к нам подъехал гонец от князя Катырева с приказом первыми отступить в крепость, чем мы и занялись.

Первыми к крепости ехали телеги с убитыми и ранеными нашими товарищами, а следом, соблюдая строй, шло стрелецкое войско, в то время как конные сотни прикрывали нас со спины. Противник же долгое время не решался приблизиться, и лишь когда мы стали подниматься к захабу, восемь ливонских конных сотен попытались атаковать нашу конницу, но залп из двенадцати крепостных пушек заставил их забыть о своих намерениях.

Через четверть часа все стрельцы построились у Домского собора, и лишь тогда нам удалось подсчитать свои потери. Стрелецкое войско недосчиталось тридцати воинов, включая обоих сотников и одного полусотника (Федор скончался по пути в крепость). Также на лечение в собор было отправлено пятьдесят восемь стрельцов. В целом, несмотря на бодрый вид, после потери трети бойцов мы представляли сейчас жалкое зрелище, и это было видно по лицу воеводы Андрея Ивановича, приехавшего поздравить нас с успешной вылазкой. Особенно великими наши потери казались в сравнении с конными сотнями, среди которых вообще не было убитых, а раненые не превысили и двадцати человек.

– Спасибо вам за работу! Вы не уронили чести и не позволили врагу нанести нам поражение! – обратился к нам князь. – Я скорблю вместе с вами о погибших, но знайте, они погибли не зря, а за души их будут молиться во всех церквях и храмах Пскова, ради этого мне серебра своего не жалко! А теперь отпускаю вас на отдых и верю, что завтра вы снова встанете на защиту стен Юрьева!

Закончив речь, воевода ускакал приветствовать возвращающиеся конные сотни, а мы пошли по домам. Однако Захар догнал меня и попросил описать весь бой на бумаге для воеводы.

– Нас осталось всего три полусотника, если мы все напишем по бумаге, то, наверное, ничего не упустим, – закончил свое обращение Захар.

Я согласился и поплелся со своими стрельцами отдыхать. И хоть весь бой продлился не более двух часов, устали мы при этом страшно, так что я заснул практически сразу, как только добрался до своего лежака, успев подумать, прежде чем погрузиться в темный сон: «Надо отдать шапку Данилки в почин, хотя лучше купить ему новую».

3 глава

На следующий день мы все узнали, что наша вылазка принесла свои плоды, но даже воевода Андрей Иванович удивился, когда ему доложили:

– Ливонцы сняли лагерь и ушли на запад.

Город ликовал, услышав эту весть. Трудно было поверить, что столь малыми силами нам удалось без внешней помощи снять осаду, и все видели в этом Божье провидение. Правда, мы тогда еще не знали, что ливонцы сегодня ночью потерпели поражение под Новгородком, и это тоже повлияло на решение магистра Ливонского ордена об отступлении.

К пущей радости, вечером к крепости подошли три московских стрелецких приказа во главе с прославленными головами Григорием Кафтыревым, Тимофеем Тетериным и Андреем Кашкаровым, под началом которых была тысяча стрельцов. Стрелецкие головы тут же подчинили себе осиротевшие полусотни, я же оказался под началом Тимофея Ивановича.

Хоть все и были рады прибытию столь большого подкрепления, разместить новые войска в Юрьеве было практически негде, но князь Андрей Иванович Катырев-Ростовский нашел воистину Соломоново решение, разместив все лишние войска в опустевшем ливонском лагере, благо там все было готово для житья, и при этом, на удивление всем, ушли морозы, отдав власть осенней слякоти.

Не успели мы расположиться на новом месте, как получили приказ совершать набеги на ливонцев, расположившихся вместе со своим магистром у монастыря Фалькенау в двенадцати верстах от Юрьева. Этим делом с охотой занялись конные сотни, тогда как стрельцам было поручено прикрывать их во время походов, а также наш брат стал охранять все дороги в округе. Но князь Андрей Иванович решил, что этого мало, и послал небольшой отряд в Лаис для того, чтобы они совершали набеги на ливонцев с севера. Во главе этого отряда был поставлен голова Кафтырев, и по этой причине основой рати стали его двести стрельцов.

На следующий день после ухода малой рати в Лаис нашим конным сотням удалось взять языка, который сообщил о желании ливонского магистра Кеттлера поймать синицу в лице сей малой крепости. В связи с этим было решено усилить набеги на ливонцев, дабы нанести им как можно больший урон перед атакой на Лаис. Однако все это не касалось меня и моих людей.

Моя полусотня, как, впрочем, и все стрельцы, участвовавшие в вылазке, была оставлена в лагере. Многие сочли это за дополнительную награду сверх того серебра, что мы получили от князя Катырева, но мне показалось, что стрелецкие головы решили пока к нам присмотреться, прежде чем использовать в реальном деле. Я же решил воспользоваться затишьем и написал письмо Настасье, где вкратце рассказал об осаде и постарался успокоить ее, чтобы она не переживала о моем здоровье. Письмо я вручил Данилке, которого и отправил в Ругодив верхом на муле. По моим расчетам, он должен был вернуться в течение недели, а я тем временем с чувством выполненного мужнего долга и легким сердцем приступил к охране лагеря. Так я и простоял в охране лагеря до четырнадцатого декабря и простоял бы и дальше, если бы не случай, произошедший этой ночью.