Дмитрий Ермаков – Тайный остров (страница 6)
Олег Ершов – городской. Окончил десять классов и военное училище. Причём выпустили их из училища досрочно (и доучиться-то месяц оставалось) – 14 мая. Направили, практически всех, на западную границу. В такой ситуации о скорой войне догадался бы и полный дурак. Так что о том, что очень скоро (не через год-два, а в ближайшие месяцы) придётся вступить в бой с фашистами, – все военные, от наркома обороны до курсанта-первокурсника, знали.
Угораздило же его – Ершова – накануне выпуска, 13 мая, в госпиталь попасть с воспалением лёгких. Через месяц дали недельный отпуск, а затем – в распоряжение райвоенкомата, направлявшего когда-то в училище. Что ж – теперь он точно знал, что в тылу не засидится, скоро на фронт, может, вот с теми, кто сейчас гуляют на улице…
Ершов курил, стряхивая пепел за окно. На столе лежала пачка газет. Взял для интереса верхнюю, прочитал: «Колхозное знамя». «Орган райкома ВКП (б)». На первой же странице сводка показателей работы колхозов и совхозов района. И по всем показателям «Сталинский ударник» впереди. «Ну, ещё бы! Отстающему колхозу такое бы название не дали», – подумал Олег. И заглянул в конец сводки – последним по всем показателям был колхоз под названием «Смычка»…
Пробежал и заметку под мутной фотографией: натужно улыбающаяся женщина в платке и халате (от ретуши похожая на пожилую цыганку) держала в обеих руках по поросёнку…
«Не по дням, а по часам.
Работая свинаркой на ферме колхоза “Вожатый”, Августа Мефодиевна Дробова во время опороса в течение трёх недель проводила дни и ночи на ферме, там и спала… Ни одного случая падежа!
Под ее внимательным уходом поросята росли не по дням, а по часам. В недельном возрасте они весили пять-шесть килограммов и прибавляли от 600 до 1000 граммов в сутки.
Всем бы свинаркам перенять опыт Августы Дробовой!» И подпись: «Колкор Корин».
«Это кто ж такой – “колкор”? – Ершов озадачился. – Ааа, наверное, колхозный корреспондент». И ещё подумал – этому бы Корину на ферме поспать, как той свинарке…
Ещё одну заметку прочитал, уже только потому, что тем же Кориным подписана была.
«Беда рекордистки Вероники.
Доярка колхоза им. Кирова Нина Петровна Зубова обнаружила, что у коровы-рекордистки Вероники болит сосок. Нина Петровна всполошилась, побежала в контору колхоза, из глаз её текли слёзы.
Через некоторое время о больном соске Вероники узнали в колхозе все. Партбюро колхоза ставит этот вопрос на своем срочном заседании. Секретарь партийной организации тов. Позгалец на этом заседании с тревогой говорит: “Представляете ли вы, товарищи, что значит сосок Вероники? Это честь нашего колхоза. Это мировой рекорд от коров остфризской породы. В капиталистических странах больше 10 тысяч литров молока от таких коров не получали, мы хотим взять от Вероники 11 тысяч литров. Надо сейчас же принять самые решительные меры к тому, чтобы сосок Вероники был в ближайшее время вылечен! За работу, товарищи!”»
Олег представил, как прочитал бы про «сосок Вероники» в своей группе в училище… Губы в улыбку потянулись… И тут же понял, вспомнил, что большинство ребят из его группы уже воюет. Но… аккуратно вырвал лист с заметкой о рекордистке Веронике, свернул, сунул во внутренний карман гимнастёрки.
Он будто специально себя всё сдерживал, не бежал на голос гармошки и девичий смех… Но вот, неторопливо, будто ещё накапливая солидность в себе, поправил портупею, одёрнул гимнастёрку, вышел на крыльцо сельсовета, запер дверь, как наказал председатель, ключ под порог сунул. Вышел на улицу…
Играли Ванька Попов и гармонист из Космина, ближайшей деревни. Они как будто соревновались, а может, наоборот, передых друг другу давали, играли по очереди. Плясали тоже вперемежку – семигорские девчата, косминские парни и из других деревень…
– О! Товарищ командир, к нам давайте! – первой увидела Ершова невысокая крепкая девушка в платье, сшитом по-городскому, в ботиночках, блестящих даже сейчас, в сумерках…
Ершов подошёл. Опять портупею поправил, достал пачку «Казбека». Самый бойкий, видно, из местных стрельнул тут же у него папироску.
– Как думаете – долго воевать будем? – парень спросил, прикурив от спички, тоже протянутой Ершовым. Был это Митька Дойников.
– Не думаю, что очень долго, но и лёгкой эта война не будет. Всерьёз будем воевать, товарищи…
– Ишь, какой сурьёзный! – опять та девушка голос подала (подружки её захихикали). И не глядя на Ершова, будто и нет тут его, выскочила в круг, гармонисту махнула, выдала:
– Ну, Верка даёт! – сказал кто-то. И осуждение, и зависть в голосе.
Ершов папиросу замял, вышел в круг тоже. Частушек он не знал, да и плясал не очень. Но тут пошёл, пошёл – топнет, ладонью по голенищу хлопнет…
Иван Попов играет на гармошке. Две девчоночки обмахивают гармониста веточками, комаров отгоняют.
Ершов старательно пляшет, каблуками крепко землю мнёт…
– Сноп бы под ноги – вымолотил бы, – кто-то из парней говорит со смешком.
А Митька Дойников Валю Костромину на глазах у всех лапает…
– Да отстань ты! – она на него ругается и ближе к Ивану отходит.
– Что отстань-то! Война же, заберут вот завтра! – тянет её за руку от круга Митька.
– Вань, ну скажи ты ему! – Валя просит.
– Отстань от неё.
– Чего?!
Гармошка замолчала. Все на них смотрят, видят, что дело нешуточное.
– Чего отстань-то? – это уже Ивану Митька говорит. – Я вот тебе отстану, – в плечо толкнул. Иван ремень гармони с правого плеча уже скинул…
Если б не Ершов, добром бы не кончилось.
– Нам завтра, ребята, может, в бой идти вместе. А вы! Думайте хоть! Всё, шутки кончились. Война! – и будто самого себя убедил, серьёзный стал, в пляску уж не пошёл больше. А пошагал, да так твёрдо, уверенно, будто и по делу какому, будто и знал куда… Остановился, развернулся, к сельсовету пошёл.
– Товарищ военный, – женский голос позвал. «Вот оно, – внутри заныло сладко. – Вот оно…» Две девушки у соседнего дома стояли. Одна – та, что частушку про лейтенанта пела. – А вы бы нас не проводили? Вот надо ей в соседнюю деревню, а поздновато уж, темно.
– Провожу, конечно…
Туда втроём шли по ночному просёлку, девушки запевали частушки, смеялись, спрашивали о чём-то лейтенанта, и тот отвечал… На околице одна из подружек простилась, к своему дому побежала.
Шли обратно… Всё дышало кругом… «Дёргал» в поле дергач; соловьи, будто парни гармонисты, сменяли друг друга в любовном свисте; казалось, кто-то перешёптывался и вздыхал в кустах; туман, живой, шевелился над озером. Пахло травой, влагой, землёй, жизнью…
И вела, влекла лейтенанта Верка Сапрунова, отчаянная девка, к стожку за леском, вчера смётанному…
А в Семигорье ещё догуливают…
– Смотри-ка, директор-то… Ничего себе, пьяный же в доску… – один парень другого локтем в бок тычет, на директора школы Антона Сергеевича Сняткова, ведомого женой, кивает.
– Эх вы, дурачки, он же жалеет вас, не на праздник же вам идти-то, – говорит жена, рукой обхватившая мужа, плечо подставившая, тащившая его на себе домой…
А парни-то и не смеялись – поражены были, впервые директора школы в таком состоянии видели.
В Семигорье собирались партии мобилизованных из ближних и дальних деревень. С мужиками и парнями шли матери, сёстры, жёны, дети.
Ночевать устраивались в здании сельсовета, в конторе колхоза, у родни.
Из дальней деревни Степановки пришли трое, подлежащих мобилизации. Среди них и Егор Другов. Его провожала жена Настя – дочь Катерины Поповой, Ванькина родная сестра, внучка деда Николая. Пришли и две их девчоночки, пяти да четырех лет, – Даша и Глаша.
– Бабушка, а ты нас научишь кружево плести? – девочки к бабушке Кате ластятся.
– Да мама-то вас разве ж не учит?
– Не учит! – хором и радостно кричат сестрёнки.
– Есть мне когда учить-то… Скажете же… – смущается, краснеет Настя.
– Ну, давайте, – соглашается бабушка. Подвигает пяльцы с подушкой для кружева. Втыкает булавки. Помогает им заплести «косички» из ниток, объясняет… Да вдруг и забудет говорить-то, и пальцы – сухие и твёрдые, похожие на коклюшки – замрут.