Дмитрий Ермаков – Тайный остров (страница 8)

Поутру 25-го застучали двери, заскрипели калитки… С котомками за плечами выходили мобилизованные. Лейтенант Ершов, с глазами узкими и красными от бессонных ночей (как из райвоенкомата сюда выехал, почти и не спал), но подтянутый и бодрый, ждёт на крыльце сельсовета…

Вера тут же стоит, неподалёку, в своём городском платье, платочек в руке мнёт. Лейтенант строго поглядывает на неё, но пока молчит.

Подходят мужики: на руках младший ребёнок, жена ухватилась за локоть, ребятишки постарше к ногам жмутся. Парней матери и сёстры провожают…

Прошли по главной улице, вышли к большаку, к мосту через речку. Дальше никогда провожать не ходили. Прощаться стали. Бабы завыли. Тут Верка больше не сдерживалась, к лейтенанту бросилась. Ершов коротко, сильно прижал её и отстранил, отвернулся, платочек же, что она в руку вложила, в карман галифе сунул.

…Поначалу невесело шагали, потом Ванька Попов гармошку развернул. Все заговорили, закурили на ходу…

Шли по старой Сухтинской дороге вдоль озера в райцентр (озеро узкое, но почти на сто вёрст вытянутое).

На дороге местами ещё булыжное мощение осталось, по большей же части уже обычный просёлок, умятый телегами – машин и тракторов тут ещё и не видывали…

Сколько веков этой дороге?.. Шли по ней когда-то кандальники под охраной конвоя; тянулись купеческие обозы на городские ярмарки; проезжали по ней Великие Князья и Цари – на молебны в северные обители; уходили из века в век рекруты; ковыляли калики перехожие; а по большей части – тряслись на тележонках да уминали лаптями крестьяне, жители сёл да деревень, что, как бусы на нитку, на эту старинную дорогу нанизаны…

К вечеру партия мобилизованных из Семигорского сельсовета в количестве пятидесяти человек, пройдя за день около сорока километров, остановилась в стенах бывшего монастыря в селе Крутицы. И монастырь назывался Богородице-Рождественский Крутицкий… Впрочем, и тут уже не монастырь, а то, что осталось от него. В сестринском корпусе школа, закрытая по летнему времени. Какие-то розовые развалины в зарослях иван-чая… В Богородицком храме был теперь клуб, и в тот вечер показывали фильм.

Почти все пошли на фильм – до их краёв кино редко доезжало. Смотрели на незнакомую шахтёрскую жизнь. Переживали, когда вредители устроили обвал в шахте, смеялись шуткам героя фильма Вани Курского… А уже после фильма устраивались на ночлег – прямо во дворе, на траве, ночь была тёплая… Кто-то напевал песню из фильма: «Спят курганы тёмные, солнцем опалённые…» Тут же на гармошке пытались подбирать мелодию, слова вспоминали…

У костров, домашними запасами подкрепляясь, негромко переговаривались…

– Тут монашки жили, я ещё помню, – рассказывал немолодой серьёзный мужик, который весь день молчал, а тут, видно от воспоминаний, расчувствовался. – С мамкой ходили сюда, у ней тут сестра была, тётка моя, значит, божатка. Добрая была тётка-то. Да и остальные-то монашки – добрые. Говорят, среди них и дворянки были, так у тех в кельях и сахарок водился. Вот и даст, бывает, какая из них сахарку-то…

– А правда, что господ из города за деньги принимали? – спросил, нагло ухмыляясь, дюжий парняга, развалившийся у костра, ковырявший травинкой в зубах.

До мужика не сразу дошёл смысл, а когда понял – аж побелел от обиды:

– Чего мелешь-то? Дурак! – прикрикнул.

– А чего им – ни семьи, ничего… – тот же парень сквозь зубы цедил.

– Да разве ж для того люди в монастыри уходили?! В миру-то грешить сподручнее. А здесь – молились да работали…

– Ты пропаганду-то религиозную не разводи, дядя, – парень уже явно издевался над мужиком, приятели его – трое парнишек, ради выпендрёжа перед которыми он и старался, – хихикали.

Неожиданно прекратил это кураженье Митька Дойников.

– Замолчи-ка ты, дружок! С тобой, видать, девки-то не гуляли – беспокойный такой на это дело…

– Чего? – верзила поднялся.

Дойников тоже не мал ростом, но на голову этого ниже. Да тот и в плечах широк. Только это Митьку, одного из лучших кулачных бойцов Семигорской округи, не смутило – без замаха, снизу, локоть под дых здоровяку воткнул. Тот и согнулся сразу…

– Ну-ка, ну-ка… Хватит там! Разошлись!..

Обоих под руки друзья-земляки прихватили, развели.

– Ты молодец, – сказал Иван Попов Дмитрию Дойникову и руку протянул, тот небрежно ладонь сунул, но рукопожатие было крепкое. Оба ведь и свою недавнюю стычку помнили.

– Ничего, ерунда всё… Надо таких на место ставить, – сказал Митька.

– Он вон какой здоровый, а ты его сразу… – уважительно Иван сказал.

– Да, ну… – отмахнулся Митька. – Большие шкафы громко падают, – весело добавил.

Оба присели у костерка.

И тут две неожиданные фигуры в монастырских воротах показались… Странники по этой дороге (да и по другим – от деревни к деревне, от монастыря к монастырю) и раньше ходили, и нынче ходят… А эти – не сразу поняли мобилизованные – один слепой, другой глухонемой. Слепой – довольно высокий с седой клочковатой бородой – одной рукой опирался на посох, другой – на плечо своего поводыря. Поводырь – ростиком пониже, костью пошире, лицо круглое и бородка округлая. Сам показал руками, мол, – не говорю, не слышу… Одеты были оба чисто, опрятно, да уж больно как-то, даже для тех, кто из дальних деревень, необычно – так, может, лет тридцать назад одевались, а может, и сто… В армяках, кушаками подпоясанные, в войлочных круглых шапках, в портках, в лаптях с онучами. Лапотки, однако, новые, беленькие…

– О, давайте к нам, божьи люди, – сразу к костру их позвали, зная, что странники либо сказку расскажут, либо песню споют. Дали им место на брёвнышке у костра, дали и котелок на двоих, и хлеба… Не торопили, ждали пока странники поедят, а и они терпения не испытывали – быстро управились.

– Благодарствую, служивые, – слепой сказал, котелок с ложками отдавая.

– А ты откуда знаешь, что мы служивые-то, а? Да мы ещё и не служивые… Это тебе немой что ли нашептал? – опять тот здоровый парень засекаться начал, он сейчас тасовал колоду карт, раскидывал на себя и своих приятелей…

– Все мы служивые, – слепец ответил.

А немой, закончив жевать, перекрестился и достал вдруг из котомки лыко, крючок-кочедык, да и принялся лапоть плести…

– Ишь, как ловко-то у глухого-то получается. Ну, а ты-то что умеешь? – слепого спросили.

– Да какие наши умения…

– Расскажи-ка, дедушка, сказку, – кто-то попросил.

– Сказку… Ну, что ж… Сказку – можно! Про солдата и расскажу… – с достоинством ответил странник. Сидел он прямо и глядел мутными слепыми глазами прямо – чуть мимо костра, в сгущающиеся сумерки. Тут потеснее к ним садиться стали, кто-то толкнул кого-то, ругнулись, кто-то закурил, другому прикурить дал. Странник дождался, когда все успокоятся и начал:

– Чур, мою сказку не перебивать, а кто её перебьёт, тот трёх дней не переживёт… – заговорил мягким, одновременно пугающим и будто насмешливым голосом. – Вот, вышел один солдат со службы, идёт и думает: служил я царю двадцать пять годов, а не выслужил и двадцати пяти реп, и никакой на рукаве нашивки нет! Видит – идёт ему навстречу старик. Поравнялись, старик и спрашивает: «О чём, служивый, думаешь?» – «Думаю, говорит, о том, что служил царю двадцать пять лет, а не выслужил и двадцати пяти реп, и никакой на рукаве нашивке нет!» – «Так чего же тебе надо?» – старик спрашивает. «А хоть бы научиться в карты всех обыгрывать, да никто бы меня не обидел». (Призывники-картёжники при этих словах переглянулись, заусмехались.) «Хорошо, я дам тебе карты и сумочку: тебя никто не обыграет и не обидит». Взял солдат от старика карты и сумочку и пошёл. Приходит он в деревню и просится ночевать. Ему и говорят: «Здесь у нас тесно, а вон в том новом дому, если не побоишься – ночуй». – «Чего же мне бояться?» – «Да так». Купил солдат свечку да полуштоф водки, пошёл в тот дом и уселся. Сидит, карты перебирает. Рюмочку выпьет и карточку положит. В самую полночь вдруг двери отворились, и бесёнок за бесёнком полезли в комнату. Набралась их пропасть, и стали они плясать. Солдат смотрит и дивится. Но вот один бесёнок подскочил к солдату и хлестнул его хвостом по щеке. Встал солдат и спрашивает: «Ты что это – в шутку или взаправду?» – «Какие шутки!» – отвечает бесёнок. Тогда солдат и крикнул: «В сумку!» – как его встречный дед научил. И все черти полезли в сумку, ни одного не осталось.

На утро солдат видит: хозяева дома несут гроб. Вошли в комнату, хозяин и говорит: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа!» – «Аминь!» – ответил солдат. «Да ты разве живёхонек?» – спрашивают его. «Как видите!»

Солдат так полюбился хозяевам, что они оставили его у себя пожить и женили на своей дочери. И зажил солдат богато и с женой согласно. Через год родилась у него дочь. Надо ребёнка крестить, а матери крестной нет – никто к солдату нейдёт. Вышел он на большую дорогу и думает: какая женщина встретится первая, та пусть и будет крёстною матерью. Только успел он это подумать, видит, идёт старая-престарая старуха – худая-прехудая, кости да кожа и коса на плече. Солдат и говорит ей: «Бабушка, у меня дочь родилась, а крестить никто не идёт». – «Так что же, – отвечает, – я окрещу, идите в церковь, я сейчас приду».

Принёс солдат младенца в церковь, и кума пришла, сняла с плеча косу и положила у порога, а когда окрестили ребёнка, взяла опять косу и пошла. Солдат и говорит ей: «Кума, зайди поздравить крестницу!» – «Хорошо, – та говорит, – вы идите и приготовляйтесь, а я сейчас приду».