Дмитрий Дубровин – След бога: Когда ты вспомнишь (страница 7)

— Я не пришел показывать силу, — сказал я старосте. — Я пришел найти то, что потерял.

— Хватит. — Он не повысил голоса, но слово упало как камень. — Двадцать лет я держу этих людей. Двадцать лет я учу их полагаться на свои руки, а не на сказки. Кормить детей, а не жечь подношения. Строить стены, а не ждать чуда. А теперь ты пришел и назвался именем, которое я двадцать лет выбиваю из их голов.

Молодой охотник с перьями колибри шагнул вперед.

— Шолла, нужно позвать хранительницу. Таков закон предков — если кто-то называется именем Китахи...

— Закон предков. — Шолла произнес это так, будто каждое слово весило по тонне. — Хранительница. Полоумная старуха, которая тридцать лет кормит моих людей сказками о боге, который вернется и все исправит. Очень удобно — ждать, пока кто-то придет и спасет, вместо того чтобы спасать себя самим. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел не злость, а страх. Страх за тех, кто стоял у него за спиной и уже начинал перешептываться. — И я не позволю тебе обмануть мой народ.

Разговор уходил не туда. Я перестал переводить Рэйчел и чуть расслабил плечи, позволив лицу принять спокойное выражение — пусть она видит, что все в порядке, что это просто разговор, что вождь немного горячится, но ничего страшного.

От людей с каменными копьями я мог отбиться за секунды, и я знал это так же твердо, как и то, что убивать людей, которые защищают свой дом от чужака, я точно не собирался. Шолла боялся за свой народ. Я мог его за это уважать.

Шолла повернулся к охотникам.

— Женщину и ребенка — к матерям. Накормить.

Я повернулся к Рэйчел и перевел — спокойно, с улыбкой, которую старался сделать убедительной.

— Он просит, чтобы ты с Лили пошла к женщинам. Накормят, напоят. Все нормально, просто у них так принято — мужские разговоры отдельно.

Она побледнела и шагнула ко мне.

— Люк, я не оставлю...

— Рэйчел, — я положил ей руку на плечо и чуть сжал, глядя в глаза. — Здесь не обижают женщин и детей. Мне нужно поговорить с ним один на один — ему проще будет без чужаков за спиной. Иди с Лили. Я разберусь.

Она искала что-то в моем лице — наверное, тень сомнения или страха, и не нашла. Стиснула челюсть, кивнула и позволила женщинам увести себя. Лили обернулась на ходу и посмотрела на меня — серьезно, внимательно, совсем не по-детски.

Шолла молчал, пока они не скрылись за домами. Стоял, скрестив руки, и ждал. Потом повернулся к охотникам и заговорил — негромко, коротко, будто отдавал команду, которую уже принял давно.

— Столб. Хворост. Масло.

Молодой охотник с перьями колибри дернулся вперед.

— Шолла, ты не можешь...

— Могу. — Шолла даже не посмотрел на него. — И сделаю это сейчас, пока чужая женщина и ребенок не видят. У нас хватит милосердия избавить их от этого зрелища.

Охотники двигались быстро. Столб вкопали в считанные минуты, хворост обложили вокруг, и тяжелый маслянистый запах из глиняных кувшинов поплыл по площади. Люди собирались молча, вставая полукругом в отдалении. На лицах читалось не предвкушение, а тяжесть. Они не хотели этого. Но Шолла решил, и за двадцать лет они привыкли, что Шолла решает правильно.

Я подошел к столбу сам. Охотники переглянулись — они ожидали сопротивления, крика, мольбы — но я повернулся спиной к дереву и дал себя привязать. Веревки впились в запястья, грубые, пропитанные чем-то смолистым. Охотник слева плеснул маслом на хворост, и тяжелый запах пополз по площади.

Я смотрел на Шоллу и думал — не посмеет. Он испытывает меня. Хочет увидеть страх, хочет, чтобы я закричал и признался в обмане. Можно приговорить чужака, можно связать и бросить в яму, но сжечь живого человека на глазах у всей деревни — это другое.

Но даже если я ошибаюсь — я не боялся. Откуда-то шла тихая уверенность, что здесь со мной ничего плохого не случится. А если вдруг и случится — я смогу разорвать эти веревки так же легко, как разорвал наручники в детском доме, отбиваясь от бандитов. А ожоги залечу меньше чем за минуту. Я решил пополнить запас силы из эфира — давно этого не делал и чувствовал, что он почти исчерпан. Как всегда, я потянулся к эфиру, послал легкий импульс своей силой и почувствовал, как он отозвался. Я потянул, и эфир потек в меня медленным ровным потоком, пока Шолла произносил свой приговор.

— Ты назвался священным именем, — произнес он так, чтобы слышали все. — Ты не доказал свою правоту. Хранительница всю жизнь твердила нам про испытание огнем. Что ж, дадим ей это испытание. Посмотрим, что скажет огонь.

Факел ткнулся в хворост.

Масло занялось мгновенно — огонь рванул вверх с утробным гулом, и жар ударил в лицо, в грудь, в руки. Настоящий жар. Настоящее пламя. Хворост трещал и плевался искрами, и дым повалил такой густой, что на секунду я перестал видеть площадь.

Тело дернулось в веревках раньше, чем я успел подумать. Сила рванулась из груди, готовая вышибить все вокруг — столб, веревки, огонь, людей. Я сжал зубы и удержал ее. Едва. Пальцы впились в столб за спиной так, что дерево затрещало под ними.

Секунда. Две. Три.

Огонь лизал мне руки, поднимался по рубашке, обтекал лицо. Я ждал боли — острой, невыносимой, от которой кричат. Боли не было. Жар был — мягкий, обволакивающий, почти ласковый. Пламя обтекало кожу, как теплая вода обтекает камень, и пахло при этом не горелой плотью, а смолой и чем-то древесным, чистым.

Я не горел.

Я стоял в огне и не горел.

Сила, рвавшаяся наружу, медленно улеглась. Я разжал пальцы, чувствуя вмятины, которые оставил на столбе, и выдохнул. Вокруг меня ревело пламя, а внутри наступила странная, звенящая тишина. Я не понимал, почему огонь меня не трогает. Но я чувствовал — это место. Что-то в этом мире, в этой земле под ногами, в этом воздухе защищало меня. И я решил подождать. Посмотреть, что будет дальше.

И тогда сквозь рев пламени я услышал голос. Тихий, надтреснутый, идущий откуда-то с края площади. Женщина шептала что-то ритмичное, похожее на молитву, и слов я разобрать не мог, но от этого шепота что-то в груди заныло — будто тело помнило то, что забыла голова.

Сквозь огонь я увидел фигуру. Она шла прямо ко мне, шепча свою молитву, и каждый шаг давался ей с такой болью, что я чувствовал ее даже сквозь пламя. Старое, измученное годами тело, скрюченное и высохшее, которое она заставляла двигаться одной только волей, вцепившись в посох побелевшими пальцами. Люди расступались перед ней, и даже сквозь жар и дым я различал на их лицах суеверный страх.

— Уберите ее! — голос Шоллы прорвался сквозь треск огня.

Двое охотников шагнули к ней, но она прошла между ними, даже не повернув головы, и они замерли, не посмев коснуться. Она шла прямо ко мне уверенно, будто видела то, чего не видел больше никто.

Остановилась у самого края огня. Подняла голову. Мутные глаза нашли мои сквозь пламя, и в них мелькнула искра узнавания. Она переменилась в лице.

— Это он, — выдохнула она и повернулась к Шолле. Голос ее сорвался на крик: — Как ты посмел?!

И шагнула ко мне, в огонь.

Ее сухие пальцы вцепились в уже почти сгоревшие веревки на моих запястьях. Она рвала узлы с быстротой и точностью, которых в этих руках быть не могло, и шептала, шептала свою молитву, не останавливаясь ни на секунду. Огонь обтекал нас обоих, и я чувствовал, как пламя касается ее плаща, ее волос — и не трогает.

Веревки упали. Я взял ее за руку — невесомую, тонкую — и шагнул вперед.

Огонь расступился перед нами.

Мы вышли из пламени, и первое, что я увидел — лицо Шоллы. Белое. Рот приоткрыт, но звука не было. За его спиной кто-то вскрикнул, кто-то тяжело рухнул ниц, и этот звук покатился по площади волной — один за другим люди опускались на землю.

Старуха отпустила мою руку и упала передо мной на колени. Все тело ее тряслось.

— Прости, повелитель... — голос сорвался, хрипел, ломался. — Я не смогла сохранить веру. Мне не хватило сил... Прости меня и предай забвению...

Я положил руку ей на голову. Не думая. Рука легла сама — привычным движением, которого я не помнил, но которое тело знало лучше, чем мое имя. Я потянул силу из груди и направил в ладонь — мягко, осторожно, как направлял в Контере, когда лечил раненых. Хотел просто унять боль в этих разбитых суставах, в этой скрученной спине.

Сила хлынула. Не тонким ручейком, а потоком — горячим и живым. Она текла через мою руку, и я не мог ее остановить, да и не хотел, потому что чувствовал, как тело под моей ладонью пьет эту силу жадно, ненасытно, будто ждало ее десятилетиями.

Я откинул укрывавший ее голову капюшон. По седым спутанным волосам покатилась золотая волна, превращая их в живое тяжелое золото, морщины посыпались с лица песком, а согнутая спина распрямлялась. Пыльный бесцветный плащ наливался чернотой, густой и глубокой, как самая темная ночь, а подкладка вспыхнула фиолетовым — тем самым оттенком, которым наливалось небо Контеры в закатный час.

На ее груди что-то блеснуло. Амулет на цепи — четырехконечная звезда, в центре круг, а в круге ангел с раскрытыми крыльями. Металл потемнел от времени, но под потоком силы ожил и засиял, и на мгновение мне показалось, что крылья ангела дрогнули.

Сила иссякла сама, мягко, как река входит в озеро. Я убрал руку.

На коленях передо мной стояла молодая женщина. Зеленые глаза, яркие и мокрые от слез. Золотые волосы до плеч. Черный плащ с фиолетовым подбоем лежал на ее плечах так, будто был пошит на нее вчера. Она смотрела на меня снизу вверх, и я не узнавал ее, но что-то внутри меня — глубже памяти, глубже имени — знало, кто она.