Дмитрий Дубровин – След бога: Когда ты вспомнишь (страница 5)

Она кивнула, и ее плечи чуть опустились — облегчение.

— Я найду машину и спланирую маршрут, — сказала она и потянулась к телефону.

Меирана тронула меня за руку.

— А я?

— Ты останешься здесь. Завтра придет преподаватель — начнешь учить язык.

Она сжала губы. Я видел, как в ней столкнулись два чувства разом: понимание, что это правильно, и нежелание отпускать меня с Рэйчел. Она не стала говорить ни о том, ни о другом. Вместо этого встала, подошла ко мне вплотную, положила обе ладони мне на лицо и заглянула в глаза.

— Ты возвращаешься до захода солнца, — сказала она тихо и твердо. — Это не просьба, Люк.

— Вернусь.

Она опустила руки, выпрямилась и повернулась к Рэйчел. Их взгляды встретились. Меирана не знала ни слова по-английски, но то, что она сказала взглядом, перевода не требовало: верни его целым.

Рэйчел чуть склонила голову — приняла.

Я смотрел на них обеих и думал, что это, пожалуй, самый странный вечер в моей новой жизни. Две женщины из разных миров договорились о чем-то важном без единого общего слова.

— Иди спать, — сказала Меирана, снова повернувшись ко мне. — Завтра длинный день.

Она развернулась и пошла к лестнице. На третьей ступеньке остановилась и бросила через плечо:

— И скажи ей, чтобы не опаздывала утром.

Я перевел. Рэйчел усмехнулась — первый раз за вечер по-настоящему, не вежливо и не криво, а как человек, которому просто стало смешно.

— Мне она нравится, — сказала Рэйчел тихо.

Утро пришло серое, влажное. За окнами висела дымка, и город внизу казался нарисованным акварелью по мокрой бумаге.

Рэйчел приехала ровно в восемь, а следом — преподаватель, молодой парень с добродушным лицом и рюкзаком, набитым карточками и детскими книжками.

Меирана сидела на диване и разглядывала его с выражением охотницы, оценивающей незнакомого зверя — не опасен ли, не глуп ли, стоит ли тратить время. Я представил их друг другу жестами и парой фраз на контерийском. Она выслушала, кивнула и повернулась к парню с видом человека, готового к тяжелой работе.

У двери Меирана поймала мою руку и сжала — коротко, крепко.

— До заката, — напомнила она.

По дороге я поймал себя на мысли о парне с мопсом из парка. Тот самый мопс с неподвижными, не собачьими глазами. Мы уехали из города — но ощущение чужого взгляда на затылке осталось. Я посмотрел в зеркало заднего вида. Пустое шоссе, ни одной машины. И от этой пустоты почему-то не стало легче.

Рэйчел рассказывала то, что знала: «Солнечный берег», частный приют, директор Маркус Уинтерс. Пятнадцать тысяч в месяц, три года. Два месяца назад Уинтерс перестал присылать фотоотчеты. Рэйчел молчала дольше обычного между фразами, и это молчание говорило больше слов.

Через час машина свернула на проселочную дорогу, и деревья расступились. Впереди показался невысокий забор из кованого железа, за ним — двухэтажное здание из красного кирпича с белыми наличниками, большой двор и старый парк. На воротах висела табличка: «Солнечный берег. Детский дом-интернат».

Рэйчел припарковала машину. Мы вышли.

И тогда я ее почувствовал.

Это была еле уловимая вибрация. Которую я чувствовал всем телом. Тяжелая медленная пульсация идущая откуда-то из под земли, как второе сердцебиение. Она шла откуда-то из парка, из-за деревьев, и тянула к себе.

Рэйчел направилась к воротам, а я свернул к парку. Она обернулась, но я махнул рукой — иди, догоню.

Я прошел мимо детской площадки с облупившимися качелями. Гравийная дорожка вела вглубь парка, под тень старых лип.

Стела стояла у крайнего дерева — невысокий серый гранит с полустертой надписью и датой 1847. На первый взгляд обычный мемориальный камень, но кто-то когда-то сделал его из чего-то более древнего. С боков и сзади проступали странные символы — глубоко врезанные в камень завитки и линии, которые не имели ничего общего с английскими буквами на лицевой стороне. Их приняли за орнамент, за украшение, и оставили как есть.

Пульсация усилилась, когда я подошел ближе. Положил ладонь на гранит и закрыл глаза.

Сила внутри отозвалась, потекла по руке, коснулась поверхности — и ладони обожгло, словно я схватился за раскаленную сковороду. Я не отдернул руку. Стиснул зубы и вдавил обе ладони в камень. Сила уходила в гранит, как вода в сухой песок, — бесконечно, безответно. На секунду мелькнуло что-то — ощущение огромного пространства, белого и пустого, как зал из сна. А потом — стена. Непроницаемая толща, как лед над зимним озером. Печать была там, я чувствовал ее дыхание. Но она спала и не хотела просыпаться. Чего-то не хватало, и я не знал чего.

Я убрал руки. Ладони горели, и на граните остались два влажных отпечатка, которые высохли за секунду, будто камень впитал их.

⁂

Рэйчел подошла к воротам и дернула цепь. Замок был новый, блестящий — не вязался со старым кованым железом. Она огляделась и заметила боковую калитку, прикрытую, но не запертую. Толкнула и вошла.

Двор был пуст. Ни детей, ни воспитателей, ни голосов. Только ветер гнал по асфальту обертку от батончика. Качели стояли неподвижно, и на одной из них лопнуло сиденье — давно, судя по ржавчине на цепях.

Рэйчел поднялась по ступеням и вошла в здание. В коридоре пахло хлоркой и чем-то кислым, застоявшимся. Стены, которые на фотографиях в отчетах были свежевыкрашенными, оказались серыми, с пятнами сырости у пола. Линолеум вздулся в нескольких местах, и на одном из вздутий кто-то наклеил скотч — грубо, наспех.

Пятнадцать тысяч в месяц. Три года. Больше полумиллиона долларов. И стены в пятнах.

Она прошла дальше. Из-за одной двери доносился приглушенный голос — кто-то читал вслух, монотонно, без выражения. Рэйчел заглянула: десяток детей сидели за столами, худые, в одинаковых серых футболках. Воспитательница, грузная женщина с усталым лицом, читала им что-то из потрепанной книги, не поднимая глаз.

Рэйчел сжала челюсти и пошла дальше, к кабинету директора. Табличка на двери: «М. Уинтерс. Директор». Дверь была приоткрыта.

Она уже потянулась к ручке, когда услышала голоса. Два мужских голоса — один знакомый по телефонным разговорам, мягкий, обходительный. Другой — незнакомый, низкий, деловой.

— Группа крови совпадает, возраст подходит, — говорил незнакомый голос. — Клиент ждать не будет. Вы же понимаете.

— Понимаю, понимаю, — это был Уинтерс. В его тоне не было ни тени сомнения — усталость человека, обсуждающего рутинную сделку. — Документы готовы. Справка о переводе в приемную семью в другом штате. Все как обычно.

— Где она сейчас?

— В коридоре, у окна. Она всегда там стоит в это время, смотрит на птиц у кормушки. Лили Картер, семь лет. Тихая, послушная, проблем не будет.

— Сколько? — спросил незнакомый голос.

Рэйчел услышала шелест купюр и отступила от двери. Пальцы онемели, в голове звенела пустота — как после удара. Но тело уже двигалось. Два года работы на Люка научили ее главному: быстро думать и принимать решения. Пока они считают деньги — у нее есть минуты. Может быть, только минуты.

Она развернулась и пошла по коридору, не ускоряя шаг. За спиной продолжался приглушенный разговор, неторопливый счет. Каждая секунда этого счета была ее фора.

Девочка стояла в конце коридора, у широкого окна. Маленькая, русые волосы до плеч, в серой казенной футболке, великоватой ей на два размера. Она стояла на цыпочках и смотрела через стекло на деревянную кормушку, привинченную к подоконнику снаружи. Там суетились две синицы.

— Лили? — Рэйчел присела рядом, чтобы быть на уровне ее глаз. Голос звучал ровно — она сама не понимала, откуда берется это спокойствие. — Меня зовут Рэйчел. Я помогаю человеку, который присылает деньги вашему дому. Знаешь, тому, благодаря кому у вас есть еда и одежда.

Лили повернулась. Серые глаза, внимательные, серьезные. Она посмотрела на Рэйчел так, как смотрят дети, выросшие среди взрослых, — оценивающе, без детской доверчивости.

— Который ни разу не приезжал? — спросила она.

— Да. Именно он. Он сегодня приехал впервые. Стоит в парке и очень хочет с тобой познакомиться. — Рэйчел улыбнулась, и улыбка далась ей тяжелее, чем что-либо в жизни. — Он привез подарки для всех детей. Но сначала хочет поговорить с тобой, потому что ему сказали, что ты самая умная.

Лили чуть наклонила голову.

— Правда?

— Правда. Пойдем? Только тихонько, чтобы другие не обиделись, что ты первая.

Девочка посмотрела на кормушку, потом на Рэйчел. Что-то решала.

— А птиц покормить потом можно?

— Обязательно.

Лили слезла с подоконника и взяла Рэйчел за руку. Ладошка была сухая и легкая, как лепесток.

Рэйчел выпрямилась и повела ее к боковому выходу. Мимо стенда с детскими рисунками, мимо двери спортзала, мимо туалетов. Она шла ровно, не ускоряя шаг, и держала Лили за руку так, будто они просто вышли на прогулку. Сердце колотилось в горле, но снаружи — ни одного лишнего движения. Чем страшнее, тем спокойнее нужно выглядеть.

Боковая дверь вела во двор. Рэйчел толкнула ее плечом и вывела Лили наружу.

— А куда мы идем? — спросила девочка, щурясь от солнца.

— В парк. Там ждет тот человек.

Они прошли через двор и вышли через калитку. Гравийная дорожка уходила к липам, и Рэйчел уже видела впереди силуэт Люка у стелы, когда за спиной хлопнула дверь.