Дмитрий Дорничев – Дворник 32-го уровня. Том 12 (страница 8)
Всё это была чистая правда. Я предлагал князю Рюриковой крови сделаться придорожным хозяином, по сути — купцом. Дело выгодное, умное, только для его ушей это звучало, как совет боярыне идти плясать в кабак за деньги. Я понимал, что предлагал, но другого пути не видел. Тверь исчерпала, вернее должна была исчерпать возможность оставаться самостоятельной. Ещё несколько лет и Тверской сам поймёт, что надо идти под руку Московского князя.
Вот только если Маша уступит, то присоединение отложится на десятилетия.
В палате стало тихо. Анна смотрела на меня с откровенным интересом. Мария Борисовна сидела спокойно, сложив руки на подлокотниках.
А Михаил взорвался.
— Да КТО ты такой, чтобы мне такое предлагалась⁈ — он шагнул вперёд. — Кто дал тебе право князю Тверскому, Рюриковой крови, толковать про его собственную землю⁈ Смерд! Кузнецов выкормыш! Титул тебе слепили из милости, грамотку написали задним числом, а ты и поверил, что боярин! Лекаришка курмышский! Тебе бы подковы гнуть да чирьи вскрывать!
Он рубанул рукой воздух, поперхнулся на вдохе… и добрал новую порцию яда.
— А ты у трона встал и рот открываешь, когда князья говорят! «Хозяйствуй, князь»… ты меня ещё жить поучи, знахарь! Городишко себе поставил, стекляшки варишь, доску пилишь, мужиков чужих сманиваешь, думаешь, не ведаю, куда мои людишки бегут⁈ К тебе бегут! На твои дворы, на твоё жалованье, на твои посулы! Мои деды под Тверью землю держали, когда твоих на свете не значилось, и с самим Донским в родстве состояли. А твоего деда, поди, и поп в книгу записать побрезговал! Двести лет Тверские князья с Московскими за старшинство спорили, и спорили на равных, вот как! А нынче что⁈ Нынче мне у сестры милостыню просить велено, а над казной, над МОЕЙ казной, кузнецов сын посмеивается! Не смеешь ты тут стоять! НЕ СМЕЕШЬ!
Он выговаривал это мне в лицо, брызжа слюной, и с каждым словом заводился только пуще. Есть такая порода людей — они от собственного крика пьянеют.
На что я стоял и молчал. Слушал. Внутри было на удивление спокойно. Обиды не было. Ведь он был прав, я сманивал людей, при этом не только с Твери, но и с других земель. И хоть Мария сказала мне не трогать Тверь, когда мы присоединяли Псков и Ростов, но планов по её присоединению я не забыл. Поэтому грамота, которую подписал Михаил по дорожному тракту, была специально написана так, чтобы Михаил почти ничего не поимел с неё.
Когда он закончил оскорбительный словопоток, я высказался негромко и раздельно.
— Жаль, что ты брат Великой княгини. А так бы я тебя сейчас по этой палате размазал.
Голоса я не поднял. Но в такой тишине и шёпот слышно, а уж это расслышали все: и Мария, и Анна, и, разумеется, Михаил.
Князь задохнулся. Ему просто не хватило воздуха на ответ, а когда хватило, его понесло по второму кругу. Только теперь он тыкал пальцем в мою сторону, а слова обращал к сестре. Выглядело забавно… будто ребёнок жалуется матери на проделки чужого мальчика.
— Ты слышала⁈ Слышала, Марья⁈ Он мне… МНЕ… грозить смеет! В твоём дому, при тебе, посреди белого дня! Вот кого ты у трона держишь! Змею подколодную пригрела, сестра! Он тебе голову задурил своими пушками да стёклами, а ты и рада слушать! По Москве уже шепчутся, в Твери надо мной в голос гогочут… дескать, регентша безродыша слушается! Да он же… да ты хоть понимаешь, чем он тебе так…
— Всё сказал? — негромко произнесла Мария Борисовна.
— Да, но…
— ПОШЁЛ ВОН! — она поднялась с кресла разом, во весь рост. — И ЧТОБ ГЛАЗА МОИ ТЕБЯ НЕ ВИДЕЛИ!
Михаила качнуло назад, будто его пихнули ладонью в грудь. Вот к этому он готов не был. Ехал он объясняться с сестрой. Получил регентшу всея Руси.
— Что… что ты такое говоришь? — он перевёл ошалевший взгляд с сестры на меня и обратно. — Ты кого выбираешь, Марья? Смерда этого⁈ Я тебе брат! Кровь твоя!
— СТРАЖА!
Двери распахнулись раньше, чем стихло под сводами эхо. В палату шагнули трое курмышских дружинников. Сабли на бёдрах, лица каменные, и глаза уже отыскали, кого тут вязать.
Михаил посмотрел на них, и его перекосило.
— Выйди сам, брат, — сказала Мария Борисовна уже без крика. — Выйди сам, или тебя выведут. — Она вздохнула и продолжила спокойным тоном. — Уйдёшь на своих ногах и через день-другой позову опять, и поговорим по-людски, остывши. Станешь упираться, и велю выкинуть тебя из Кремля при всём честном народе. Как ты после этого будешь глядеть своей Твери в глаза, брат, я не знаю. Придумаешь сам.
Михаил простоял ещё несколько секунд. Желваки у него ходили ходуном, пальцы то сжимались, то разжимались, будто искали, за что бы ухватиться. Разум, к чести Тверского князя, одолел. Михаил прошёлся по мне ненавидящим взглядом, прошипел под нос что-то, из чего я разобрал одно только «попомнишь», и пошёл к дверям. Развернулся так резко, что полы кафтана хлестнули по сапогам. Дружинники расступились, пропуская, и створки затворились.
Нас осталось трое.
Анна выдержала приличную паузу. Отошла от двери, неспешно оправила рукав, и заговорила так, будто мы тут всё это время мирно беседовали о погоде.
— Да-а… братец наш всегда был горячим. — Она повернулась ко мне, и глаза у неё смеялись. — Но ты, Дмитрий Григорьевич, в нём это пламя раздуваешь, как мехами в кузне. Стоишь себе молча, руки за спину, а он от одного твоего вида вскипает.
— В этом моей вины нет, — ответил я. — Я с ним про дорогу говорил. Про дедов моих он сам вспомнил.
— Знаю, — легко согласилась Анна. — Хотя, если по чести… он ведь прав. Ты и безродный, и выскочка, — она произнесла это без всякого яда, и перевела взгляд на сестру. — А вот ты, Машенька… ты, зная, как Миша к нему относится, нарочно взяла его на этот разговор, — она снисходительно улыбнулась, — чтобы позлить брата.
— Даже отрицать не стану, — сказала Мария Борисовна. — Пусть привыкает. Дмитрий Григорьевич глава моей Думы, и убирать его с глаз всякий раз, как братцу вздумается приехать, я не собираюсь.
Сёстры посмотрели друг на друга, и между ними прошла искра… понимания что ли, я не разобрал.
— Как насчёт поговорить наедине? — спросила Анна. — По-сестрински?
Мария Борисовна думала недолго.
— Дмитрий Григорьевич, — повернулась она ко мне, — ты с дороги, устал. Ступай, набирайся сил.
— Благодарю, — поклонился я и вышел из палаты.
За дверями я кивнул своим и пошёл коридорами к отведённым мне покоям.
По дороге честно пытался понять, за что Тверской князь меня так люто не любит.
По всем раскладам ему бы за меня свечки ставить, ведь я сторонник его сестры, а Тверь который год стоит нетронутой ровно потому, что её князь регенту родная кровь. К слову, убери Марию и тверскую самостийность Москва проглотит. Я это понимал, Мария это понимала… а Михаил, выходит, понимать отказывался.
Тогда за что? Разве что за старое⁈ Он ведь ещё после Новгорода требовал, чтобы я убрался из Москвы, от пересудов подальше, чтобы имя сестры рядом с моим не трепали. Я тогда уехал, а потом вернулся, и стал сильнее прежнего, и пересуды, надо думать, вернулись вместе со мной. Только теперь я был не заезжий лекарь-воевода, которого можно выставить за ворота одним словом. Теперь выставлять было поздно, и он это чувствовал. Люди его склада злее всего ненавидят тех, при ком чувствуют себя маленькими. И ведь я его маленьким не делал. Он, вероятнее всего, сам мерился… при каждой моей удаче.
Додумать я не успел. Дошёл до покоев, стянул сапоги, лёг на минутку поверх покрывала… и провалился в сон.
Сёстры вышли из палаты вместе и, не сговариваясь, направились в дальний угол сада, туда, где меж старых яблонь стояла беседка и где по утрам Иван и Ильдар постигали сабельную науку.
Шли молча. Анна поглядывала на сестру сбоку и ждала, Мария не торопила.
— Ну? — наконец не выдержала Мария. — О чём ты хотела поговорить… по-сестрински?
— О Мише. — Анна сорвала с ветки лист, повертела в пальцах. — Маша, ты только не серчай, но брат наш прав. Дурак он в том, КАК говорил, тут и спорить не о чем. А вот О ЧЁМ говорил, в том прав. Тверь беднеет и чем сильнее становится Москва, тем беднее и слабее становимся мы. Мишиных выдумок тут нет, Маша. Я это своими глазами вижу, каждый Божий день.
— Почему? — Мария остановилась. — Дорога через вас идёт, торг растёт… с чего беднеть-то?
— А ты сядь, я тебе по-простому объясню. — Анна опустилась на лавку в беседке и расправила подол. — Погляди сперва, где Тверь нынче сидит. При батюшке как жилось? По одну руку Москва, по другую Новгород Великий, а мы посерёдке. Два хозяина промеж собой торгуются, а нам с их торговли прибыток — ведь обе стороны за тверскую дружбу платят, да ещё и наперегонки. Тем и кормились без малого двести лет.
— А теперь?
— А теперь Новгорода нет. Стоит он, конечно, где стоял, торгует… да только он теперь тоже Москва. И выходит, сидим мы у одного хозяина в горсти — со всех сторон московская земля.
Мария слушала молча.
— Теперь про торг, — продолжала Анна, загибая пальцы. — Чем тверскому купцу нынче торговать? Всё, за чем люди в очередь становятся: стекло, сукно доброе, железо, воск в огромных количествах, всё это идёт со строгановских дворов. Наши-то возят зерно да кожи, как при деде возили, а им навстречу везут такое, чего у нас и повторить некому. Серебро-то в одну сторону течёт, Маша. От нас к вам. Год за годом, ручеёк за ручейком, а назад не возвращается.