Дмитрий Дорничев – Дворник 32-го уровня. Том 12 (страница 9)

— Так торгуйте тем же, — пожала плечами Мария. — Кто вам мешает?

— Сестра, никто нам не мешает, но секретов, как твой Строганов делает сталь и стекло нам не ведомо. Если ты поделиться ими хо…

— Разумеется, нет, — тут же перебила Мария. При этом она не стала говорить, что сама не ведает как стекло делается. — А дорога?

— А что дорога? Дорога московская, и кормит она прежде всего московский торг. Нашим с неё крохи в кошель идут, за постой да перевоз. — Анна вздохнула. — И это я тебе ещё про мастеров не сказала. У нас в Твери испокон веку кузнецы добрые были, на всю Русь славились, а нынче что ни год, то двое-трое снимаются и уходят. Куда, спросишь? На Строгановку да в Александрийск этот. Там, сказывают, мастеру и жалованье, и дом, и работа по руке, и чести больше, чем у нас иному сыну боярскому. Молодёжь дворянская и та туда же смотрит, которые к твоему двору на службу просятся, а которые прямо к Строганову, в его сотни. Под Казанью-то с Ахматом кто славу взял? Молодым слава нужна, а у Миши какая слава… стена сыплется.

— А ты откуда знаешь, куда наша молодёжь смотрит? — прищурилась Мария.

— Оттуда, что мне их матери плачутся, — отрезала Анна. — Я же дома сижу, мне всё бабье горе первой несут. И последнее скажу, самое худое. Люди уходят. Я по своим сёлам вижу. На Юрьев день мужики снимаются дворами и идут в московские земли. Там подати легче, там на стройках деньгами платят. У меня в вотчинке за два года восемь дворов опустело. Во-семь, Маша. А земля без мужика — трава, и больше ничего. Вот и считай, что у Миши остаётся. Людей меньше, торга меньше, серебро утекает, а расходы у князя те же, что при батюшке были. Оттого Миша и воет. Не по злобе воет, а от бессилия.

Мария Борисовна слушала сестру и честно признавалась себе, что такого расклада не знала. То есть по отдельности знала всё… а вот так, в одну нитку связанным, из уст сестры, которая отродясь в государские дела не лезла, услышала впервые.

Однако верить на слово она не собиралась даже сестре. Особенно сестре, приехавшей вместе с братом-просителем.

— Я тебя услышала, Аннушка, — сказала она. — Подумаю. Велю дьякам поднять росписи по тверскому торгу, проверю каждое твоё слово, не обессудь. А через день-другой позову вас с Мишей обоих. Поговорим спокойно, если братец наш к тому времени остынет.

— Остынет, — усмехнулась Анна. — Он отходчивый. Проорётся, попостится… и придёт как шёлковый.

Они помолчали, и Анна, глядя в сторону дворцовых окон, вдруг спросила совсем другим голосом, лёгким.

— Твой Строганов умеет удивлять.

— Есть такое, — ответила Мария Борисовна.

— И он, говорят, до сих пор холост?

Мария медленно повернулась к сестре и сощурилась.

— На что это ты намекаешь?

— Я? — Анна сделала невинные глаза. — Ни на что, что ты… — и тут же, без перехода, с чисто сестринским сарказмом. — А что это ты так напряглась, Машенька? Али затащила его всё-таки в постель?

Мария открыла рот сказать «нет»… и не сказала.

Потому что внутри у неё, быстрее всякого разума, появилась ревность. Анна была моложе её на добрых шесть лет. Анна была нерожавшая, тонкая в стане, и красота её была не тронута ни родами, ни бессонными ночами над грамотами. И спрашивала Анна про Дмитрия по-девичьи, как на посиделках выспрашивают о приглянувшемся парне. Вроде между делом… а глаза-то блестят.

Разум подсказывал отшутиться да увести разговор, но тут распоряжался не он.

И Мария решила разом, что место это следует обозначить. Как межевой столб вкапывают, чтобы после споров не было.

— Да, — внимательно смотря в глаза сестре сказала она. — Он греет мне постель.

Сказала и сама себе подивилась, до чего легко это вышло. Сколько уже таскала эту тайну молчком, под замком, не доверяя даже ближним боярыням… а выговорила и будто мешок с плеч.

Анна такого ответа не ждала. Она повернулась к сестре всем корпусом, и на лице её на короткий миг проступило изумление… но взяла она себя в руки быстро.

— А знаешь… — произнесла она медленно, будто пробуя мысль на вкус. — Наверное, это и к лучшему.

Теперь пришёл черёд удивляться Марии, она не ожидала, что Анна встанет на её сторону. Думала, что начнёт возмущаться и говорить нравоучения, о том, что Строганов безродный и тому подобное. Но этого не произошло.

— Почему это? — наклонив голову спросила Мария.

— Потому что он силён, — просто ответила Анна. — Ты пойми, Маша, я ведь помню кем он был десять лет назад. Никем. Лекарь из порубежной крепостицы, каких на Руси сотни. А теперь загни-ка пальцы. Новгород его саблями взят, Казань его пушками взята, Ахмата, перед которым вся степь тряслась, он сам с седла снял. Думой правит, войско под его рукой ходит. Город себе каменный ставит, о его стекле уже Венеция зубами скрипит, а про его сталь мне купцы такое рассказывают, что я вполовину не верю. И это я говорю про громкие свершения, а сколько мелких он сделал одному Богу известно. — Она сделала пузу. — И всё это за десять лет, Маша. Мне даже боязно представить, чего он добьётся ещё через десять. К слову, заметь, всё это время он стоял за тебя, сестрица. А если вспомнить, что он сделал, когда твоего мужа покойного не стало, то посему ты и вовсе ему жизнью обязана. Без духовной грамоты власть в Москве ты бы не удержала, и войска за тебя на Девичьем поле не бились бы.

— Они сражались бы за Ивана, — возразила Мария. А сама же мысленно чертыхнулась. Она уже и забыла, что Анна и Михаил, сидели с ней в покоях, когда правда про неё и Глеба Ряполовского вскрылась.

И Мария была уверена, что сестра непросто так вспомнила об этом. Однако, также она была уверена, что Анна и Миша унесут эту тайну с собой в могилу. Потому что им самим невыгодно, чтобы правда вышла наружу.

Тем временем Анна продолжила.

— Думе с боярами Строганов тоже ничем не обязан. — Она помолчала и закончила. — Такого человека надобно держать в друзьях. Любой ценой. Потому что во врагах его не удержит никто.

Мария усмехнулась невесело.

— Жаль, что наш братик этого не понимает.

— А Миша и не поймёт, — Анна махнула рукой. — Миша не со зла, ты же знаешь, его зависть ест. Смерд безродный за десять лет добился того, чего Рюриковой крови за всю жизнь не добиться. Такое, сестрица, не всякий мужчина переварит. Вот его и корёжит.

Дальше разговор не складывался. Обеим сёстрам было над чем подумать, и они разошлись. Мария пошла к терему, её ждали дьяки, росписи, вечерний доклад и сын, которому надо было объяснить, отчего дядю Мишу нынче выставили из палаты.

А Анна осталась стоять у беседки. Она смотрела сестре в спину: на походку, в которой и после всех этих лет угадывалась прежняя тверская девчонка, гонявшая с ней наперегонки по батюшкиному саду, и думала о том, в чём никогда и никому не призналась бы вслух.

Она завидовала.

Не венцу, упаси Бог… корона Марии обошлась дороже, чем кто-либо смел подумать. Анна завидовала другому. Сестра потеряла мужа и не сломалась. Подняла детей, удержала державу, выстояла в смуту, пережила такое, отчего мужи седеют… и сумела, ко всему прочему, устроить свою жизнь заново. Тайком, с оглядкой, а всё-таки устроила.

Больше того. Мария выглядела счастливой.

А это, как Анна знала по себе, удаётся вдовам реже всего.

Глава 5

Проснулся я к обеду… Что в принципе на меня не похоже, и можно было бы предположить, что я выспался, но это было не так. И по-хорошему надо было попробовать уснуть, но в коридорах и с улицы слышались крики, топот, и многие другие звуки, мешающие сну.

А причиной моего недосыпа стал тот факт, что Маша ушла под утро.

Пришла она ночью потайными ходами, тихо, и то, что мне надо было отоспаться по-людски, ей было глубоко плевать. Регент всея Руси нужды моего бренного тела в расчёт не взяла.

И если смотреть правде в глаза, в тот момент я не жаловался. Сам был виноват, и коли уж я ввязался строить отношения, то смешно пенять, что Великая княгиня приходит, когда ей вздумается.

Оставила она меня к рассвету. Скользнула к дверце за поставцом, обернулась, шепнула что-то про «наказание позже» — у неё это стало вроде присказки — и растворилась в темноте хода. И вот тогда, когда за ней стукнула потайная дверца, я и уснул. По-настоящему и без задних мыслей.

Я полежал ещё немного и понял, что дальше лежать бессмысленно. Тело моё отдыха просило ещё, а вот голова уже включилась, потому как остались неоконченные со вчерашнего дня дела.

Внизу, в сенях, топтались двое курмышских. При виде меня подобрались. Я спросил про княгиню. Сказали, что Мария Борисовна с утра у себя в кабинете над грамотами сидит. Я кивнул, решив, что мне пока к ней незачем было идти. К тому же у меня нынче своя работа, скверная, но необходимая.

Я вышел на двор и пошёл к Ощере.

Василия Ивановича я нашёл там, где он обыкновенно в такой час и обретался — в приказной палате, среди дьяков, что сновали вокруг него, как пескари вокруг сома. Ощера меня встретил кивком, отложил грамоту. Я напомнил ему про толмача. Он кивнул, назвал имя, сказал, что человека уже послали и что через час тот будет ждать меня у поруба.

— А ты, боярин, точно с этими двумя немцами возиться станешь? — спросил он, глянув на меня из-под кустистых бровей. — Может, палачам оставишь? У них рука набита.

— Палачам рука набита ломать. А мне надо не сломать, а вызнать. Это разное, Василий Иванович.