Дмитрий Дорничев – Дворник 32-го уровня. Том 12 (страница 7)
— Уже боюсь, — усмехнулся я.
— И правильно делаешь, — провела она своими пальцами по моей ладони.
Мы ещё посидели, уже молча, но это было доброе молчание, из тех, что дороже разговоров. Просто наслаждались обществом друг друга.
И всё было хорошо, пока не показалась служанка Дуня. И по тому, как она спешила, подобрав подол, я понял — покой кончился.
— Княгиня! — выпалила она, едва поклонившись. — Княгиня, там… в Кремль въехали! Князь Михаил Борисович Тверской пожаловал… а с ним сестрица ваша, Анна Борисовна!
Мы с Машей переглянулись.
— Ну вот, — вздохнула Мария Борисовна, поднимаясь и одним движением превращаясь из Маши обратно в Великую княгиню-регента, — прибыли на день раньше.
— Ты знала о их прибытии? — спросил я.
— Конечно, — она улыбнулась. — Михаил мытом (пошлиной) дорожной недоволен, что до Великого Новгорода строится. Вот и приехал лично об этом говорить. — Она сделала паузу. — Ты сильно устал?
— Твой брат ко мне не питает тёплых чувств и…
— Вот именно, — хищно усмехнулась Мария. — При тебе он не сможет ясно изъясняться. Поэтому прошу, сопроводи меня в малый тронный зал.
— А как же Иван?
— Ивана пока рано к этим делам подпускать. Но я ему всё расскажу, после того как мы поговорим с моим братом, и я объясню ему в спокойной обстановке почему отказала.
Я кивнул, и направился за Великой княгиней.
Глава 4
Собрания в малом тронном зале проходили редко. Палата была невелика, шагов пятнадцать в длину, сводчатый потолок да два окна в толстых стенах. Для больших приёмов она не годилась, зато для разговоров, которые предназначались не для лишних ушей, подходила лучше некуда. Покойный Великий князь, сказывают, эту палату за то и жаловал, что стены толстые, окна высоко… что здесь сказано, то здесь и умерло.
По дороге Мария Борисовна успела обрисовать мне расклад в несколько фраз. Чего брат попросит, что она ответит и зачем при этом нужен я. И роль моя в нём, честно сказать, была не из приятных. Но отказывать я не стал. В конце концов, за эти годы я побывал и приманкой, и пугалом, и знаменем. Сейчас же я буду громоотводом. Только не стоит забывать, что молния как раз-таки туда и метит.
— Ты, главное, говори с ним как есть, — сказала Мария Борисовна уже у самых дверей. После чего она поднялась на невысокий постамент и села в большое резное кресло. Я по её знаку встал рядом, по правую руку, и только тут сообразил, что больше в палате нет ни души. Ни рынд у дверей, ни писца в углу, ни девок сенных, ни истопника за печью. Мы вдвоём… и тишина такая, что слышно, как за окном воркует голубь.
Маша вдруг усмехнулась. Тихо так, себе под нос… но я услышал.
— Что тебя улыбнуло?
— Да так… — она глянула на меня искоса. — Представила, как сейчас откроются двери, войдут мои брат с сестрой… а мы тут милуемся. — Она выдержала паузу, и глаза у неё сделались совсем уж бесстыжие. — Или того лучше… ты срываешь с меня одежду и берёшь меня прямо на этом троне.
Я поперхнулся воздухом.
Картинка, надо признать, нарисовалась мгновенно и в таких подробностях, что пришлось усилием воли задвигать её подальше… до лучших времён. Кресло, к слову, было добротное, с широкими подлокотниками…
— «Тьфу ты, — мысленно выругался я. — Кажется, я плохо влияю на Машу… или хорошо?»
В общем, я задвинул эти мысли поглубже и вслух сказал совсем другое.
— Не ожидал, что пара месяцев разлуки настолько снесёт тебе голову, княгиня.
— Сам виноват, — невозмутимо отозвалась она. — Нечего было…
Договорить она не успела. За дверями послышались шаги, створки распахнулись и в палату вошёл князь Михаил Борисович Тверской, а следом за ним Анна.
Тверского князя я не видел года два, и годы эти его не пощадили. Он оставался высок и статен, борода черна и подстрижена… но у глаз легли морщины, каких раньше не было, и знакомый высокомерный взгляд никуда не делся.
Увидев меня подле кресла, Михаил на полшага сбился… совсем чуть-чуть, но я заметил. Заметил и то, как быстро он взял себя в руки: спина выпрямилась, подбородок пошёл вверх, и дальше он шёл уже так, будто меня в палате не было вовсе.
У постамента он остановился и поклонился сестре, по-родственному. Анна склонилась следом.
— Здравствуй, сестрица.
— Здравствуй, брат. Здравствуй, Аннушка. — Мария Борисовна кивнула обоим и повела рукой в мою сторону. — Дмитрий Григорьевич приглашён на этот разговор мною, как глава Боярской думы, ибо дело, с которым ты приехал, я наперёд угадать берусь, и дело это думское.
Я поклонился княжеским особам, как положено: в пояс, но без лишнего усердия.
Михаил совсем слегка кивнул мне. Анна же задержала на мне взгляд чуть дольше, чем требовала учтивость. Был этот взгляд любопытствующим, оценивающим, безо всякой враждебности. С последней нашей встречи она заметно переменилась. Тогда была девушка, а теперь красивая женщина.
— По-родственному я приехал говорить, Маша, — начал почти мирно Михаил. — Безо всяких чинов… как брат к сестре. Чинов промеж нас с тобой и в детстве не водилось. Худо у меня, сестрица. Казна тверская тоща, как великопостные щи. Земли скудеют, служилые разбегаются — кто в Москву на жалованье просится, кто вовсе саблю на соху сменял. Кремль который год стоит нечиненый, стена с полуденной стороны сыплется, а чинить не на что. Я уж и с бояр своих тряс, и с монастырей просил… — он развёл руками. — А через мои земли меж тем большак идёт, какого на Руси отродясь не бывало. Обозы день и ночь, купцы вереницами, добро мимо моих окон рекой течёт, а мне с той реки и напиться не дозволено. Дозволь мне мыт с той дороги брать. Невеликий… Не чужого ведь прошу, Маша… по своей же земле дорога лежит. — Он помолчал и добавил тише, через силу: — Мне ведь, Маша, много и не надо. Стену подпереть да служилым жалованье к Рождеству закрыть… а там год-другой продержусь и, глядишь, само выправится.
Мария Борисовна выслушала не перебивая. Потом скосила глаза на меня, я чуть шевельнул бровью, показывая, что сказать есть что… и она сделала лёгкий жест головой в мою сторону: «говори».
— Дозволишь, князь? — спросил я учтиво и, дождавшись его сухого кивка, продолжил. — Тогда по порядку. Года полтора тому назад ты, Михаил Борисович, подписал грамоту и крест на ней целовал. В грамоте той писано ясно: с московских людей и обозов на новгородском большаке Тверь мыта не берёт, а взамен получает четвёртую деньгу со всякого иного купца, что той дорогой пойдёт. Помнишь ту грамоту?
— Помню, — процедил он. — Только когда я её подписывал, я не знал…
— Чего ты не знал, князь? Что дорога выйдет? — я хмыкнул. — Ты, помнится, первый посмеивался и думал, что дорогу по болотам построить от Москвы до Великого Новгорода не сможем. — Я сделал паузу. — Ну а раз уж мы с тобой начали считать, давай досчитаем до конца. На чьё серебро это чудо строится? Замер и разбивку вели московские люди, и жалованье им шло из московской казны. Камень под гати ломают наши артели, возят наши обозы, кормят их опять же с казны. Мосты через реки, ямы постоялые, вёрсты мерные, кузни при перегонах, — я перечислял без спешки, давая ему время сосчитать вместе со мной, — и всё это, Михаил Борисович, из одного ларя. Серебра туда ухнуло столько, что твоей тверской казне такого и за десять лет не наскрести, прости уж на прямом слове. А свой отрезок ты по уговору вёл собственным коштом. Как ты его вёл, мы с тобой оба знаем: третий год ни шатко ни валко. Нынешним летом моим мастерам пришлось идти в твои земли с московскими деньгами и московскими же людьми — иначе дорога у тебя встала бы вовсе.
Михаил темнел лицом.
— Теперь посмотрим на происходящее с другой стороны. Если ты поставишь мыт на московские обозы, то завтра псковичи на своём конце захотят того же. Затем то же самое пожелает всякий боярин, через чью вотчину верста проляжет, и дорога умрёт, не родившись. И вот тогда, Михаил Борисович, нынешнюю свою тощую казну ты будешь вспоминать с тоской.
Я перевёл дух и закончил уже мягче.
— А коли хочешь с дороги кормиться по-настоящему, так пути для того есть, и пути честные. Ставь ямы да постоялые дворы через каждые тридцать вёрст, руби склады под купеческий товар, заводи кузни, колёсные да шорные мастерские, сажай при дороге корчмы. Обоз в пути ломается каждый день, и всякая починка — это серебро, что оседает у того, кто починил. Хочешь, пришлю людей, что расскажут, как это дело ставится и почём окупается. Дорога тому, кто при ней хозяйствует, платит вдесятеро против всякого мыта, только хозяйствовать надо, князь.