Дмитрий Демидов – Пустошь (страница 2)

В углу, где в деревенских домах обычно висят образа, зияла пустота. Вместо них на полочке стояла почерневшая коряга, отдалённо напоминавшая скрюченную человеческую фигурку. Перед ней лежали сухие цветы и что-то похожее на комок свалявшейся шерсти. Кира скользнула по этому взглядом, и ей стало не по себе, но она не поняла почему, списав всё на усталость и пережитый в лесу страх.

Старуха, шаркая, прошла к печке, опустилась на свой табурет и сложила руки на коленях. Жёлтый свет свечи упал на её лицо, прорезав глубокие морщины, и Кире на миг показалось, что перед ней не живой человек, а восковая кукла, которую забыли выбросить. Она пахла воском и сухой полынью. Сидела, сложив руки на коленях, и говорила, говорила, говорила - тихо, монотонно, будто ждала их много лет. Жизнь у неё была тяжёлая: муж помер от водки, корова пала в позапрошлую зиму, а сын, Алёшенька, погиб на комбайне.

- Хороший был мальчик, работящий, - шептала она, перебирая стопку выцветших фотографий. - Всё по дому делал. Комбайн этот проклятый... затянуло его, и не нашли толком. Хоронили пустой гроб.

Она протянула им карточку. Со снимка смотрел молодой парень в замасленной кепке, стоящий рядом с огромной красной машиной. Лицо простое, деревенское, но в глазах огонёк. Уголки губ чуть приподняты в улыбке.

Кира взяла фото, поднесла ближе к свече. И тут её пальцы дрогнули. Улыбка. Взгляд исподлобья. Плечи.

- Это он? - спросила она, хотя уже знала ответ.

Старуха кивнула, не поднимая глаз. Игорь выхватил снимок, всмотрелся, потом перевёл взгляд на ребят. В тишине избы стало слышно, как в печке потрескивают угли.

- Это тот самый мужик, - прошептал Влад, побелев. - С топором в лесу.

Они зашептались - быстро, эмоционально, поглядывая на бабушку. Она вроде бы не слышала, сидела, покачивая головой, словно китайский болванчик. Но когда Кира случайно встретилась с ней взглядом, то увидела, что старуха смотрит прямо на них. И улыбается, той же безумной улыбкой, что и сын.

- Может, показалось? - неуверенно спросила Лера. - Она просто старенькая.

Никто не ответил. Бабушка поднялась, шаркая, подошла к двери.

- Ложитесь, детоньки. Завтра дорогу покажу. А я пойду, проверю, закрыто ли.

Дверь за ней закрылась. В избе повисла тишина. Они лежали на жёстких тюфяках, не в силах сомкнуть глаз. А потом снаружи послышались шаги. Тяжёлые, размеренные, с чавкающим звуком, будто по грязи идёт кто-то очень крупный.

Шаги приближались. Скрипнула входная дверь.

- Мама, - раздался низкий, спокойный голос. - Они спят?

Пауза. И ответ, едва слышный, как шорох сухих листьев:

- Спят, Алёшенька. Спят.

Лера зажала рот ладонью. Кира вжалась в стену. Влад попытался нащупать что-то тяжёлое, но рука наткнулась только на пустую кружку из-под чая.

Тёмный силуэт заполнил дверной проём. Лунный свет блеснул на лезвии топора.

Глава 3

Свеча на столе догорела, оставив только сизый дымок, и теперь единственным источником света была узкая полоска луны, пробивавшаяся сквозь крохотное оконце. Она лежала на полу, как белая простыня, разрезая избу пополам.

Кира лежала, вжавшись спиной в бревенчатую стену. Каждое волокно дерева, каждая зазубрина врезались в позвоночник, но она не шевелилась. Рядом, на соседнем тюфяке, Лера зажала рот обеими ладонями. Глаза её были широко раскрыты, белки блестели в темноте, как у загнанного зверька. Парни - Олег, Игорь и Влад - лежали вдоль противоположной стены, притворяясь спящими. Олег сжимал в руке пустую кружку, сам не понимая, что будет с ней делать. Влад тихо, почти беззвучно, шевелил губами - то ли бормотал что-то бессвязное, то ли матерился сквозь зубы.

- Спят, Алёшенька. Ты проходи, не стесняйся.

Половицы прогнулись под весом огромного тела. Лунный свет упал на фигуру, заполнившую дверной проём. Алёшенька стоял, чуть сгорбившись, чтобы не задеть притолоку. Рюкзака за спиной уже не было. Топор не висел на поясе, теперь он держал его в правой руке, лезвие тускло блестело.

Кира зажмурилась. Она слышала, как часто забилось сердце где-то в горле, мешая дышать. «Только не шевелись. Только не смотри. Они уйдут. Это сон. Просто сон».

Тяжёлый шаг. Ещё один. Алёшенька прошёл мимо Леры, даже не взглянув на неё, и остановился над Владом. Тот лежал ничком, уткнувшись лицом в жёсткую подушку. Плечи его мелко дрожали.

В тишине избы прозвучал щелчок - это Олег перехватил кружку поудобнее.

Алёшенька повернул голову на звук. Движение было медленным, плавным, как у большого зверя. Луна осветила его лицо - простое, деревенское, с глубокими складками у рта. И улыбка. Всё та же безумная улыбка, от которой кровь стыла в жилах.

- Не спят, мама, - сказал он всё тем же спокойным, почти ласковым голосом. - Глазки закрыли, а дышат громко. Как зайчики в силках.

Олег вскочил первым. Кружка полетела в голову Алёшеньки, но тот даже не пошевелился, она ударилась о плечо и отскочила, как от бетонной стены. Игорь рванулся к двери, но поскользнулся на тряпке и упал, больно ударившись коленом. Влад тонко, по-бабьи закричал, закрывая голову руками.

А потом началась кровавая баня. Алёшенька шагнул вперёд и одним широким движением, почти без замаха, опустил топор. Лезвие раскроило череп Игоря, вонзившись в пол и расщепив доски. Влад взвизгнул и попытался отползти, но огромная ладонь сгребла его за шиворот, как котёнка, и швырнула на огромный стол.

- Не балуй, - прогудел Алёшенька, выдёргивая топор.

Второй удар пришёлся по столу, на котором трепыхался, постанывая Влад. Топор с лёгкостью и характерным звуком ломающихся костей, пробил позвоночник и грудную клетку, врезавшись в столешницу, которая разлетелась в щепки.

В углу на полу дрожал Олег, обняв колени резко качаясь взад и вперёд, что-то подшёптывая. Алёшенька подошёл к нему, схватив за волосы вытащил на середину избы сказал:

- Мам, этот для тебя!

Олег завизжал. Бабка с остервеневшим выражением лица выскочила из темноты с большим хлебным ножом и то ли с приглушённым визгом, то ли с шипением напрыгнула на Олега и начала втыкать в него нож. Она била не сильно, неумело и лезвие втыкалось не больше чем на треть, а иногда, когда она попадала прямо в ребра нож и вовсе пробивал только кожу. Ударов было очень много. Вскоре бака устала и тяжело дыша отошла в сторону сказав:

- Заканчивай!

Лера закричала. Этот крик был тем самым - утробным, звериным, похожим на тот, что они слышали в лесу. Он разорвал ночную тишину, но тут же оборвался, захлебнувшись. Кира видела, как тёмный силуэт Алёшеньки навис над Лерой. Увидела взмах. Услышала влажный, чавкающий звук, от которого её желудок сжался в тугой комок. Что-то тёплое брызнуло на стену рядом с её лицом. Она попыталась закричать, но из горла вырвался только сип. Ноги не слушались, руки стали чужими. Она могла только смотреть, как Алёшенька поворачивается к ней, как улыбается - всё так же ласково и безумно, - и как луна играет на мокром лезвии топора.

- Мама, - позвал он, не оборачиваясь. - А эта чего не кричит?

Из сеней донёсся скрипучий голос старухи:

- А она у нас тихоня, Алёшенька. Ты с ней поласковее.

Топор поднялся в последний раз. Всё стихло. В избе повисла та самая тишина - плотная, как вата, пропитанная запахом железа и чего-то тёплого, парного, что поднималось от тел, ещё не успевших остыть. Алёшенька выпрямился во весь свой огромный рост. Топор выскользнул из разжавшихся пальцев и с глухим стуком упал на пол, подняв облачко пыли. Он стоял посреди избы, тяжело дыша, и луна рисовала на его лице причудливые тени, от которых черты казались размытыми, нечеловеческими.

Потом он медленно, словно во сне, поднял левую руку и начал бить себя ладонью по виску. Не сильно, но ритмично, настойчиво, как будто пытался вытрясти из головы назойливую мысль или засевшего там жука.

Шлёп. Шлёп. Шлёп. Звук был влажным, ладонь, испачканная в крови, оставляла на щеке и виске тёмные разводы. И одновременно с этим он начал издавать странный звук - тоненькое, прерывистое хихиканье, которое больше походило на всхлипы ребёнка. Он хихикал и бил себя, бил и хихикал, раскачиваясь с носка на пятку. В этом ритме было что-то гипнотическое, завораживающее, как в раскачивании маятника, отсчитывающего последние секунды чьей-то жизни.

- Ти-хо-ни... - прошепелявил он вдруг, растягивая гласные. - Ма-а-ма сказала - по-лас-ко-ве-е...

Он замер, перестал бить себя и медленно опустился на корточки рядом с телом Киры. Глаза его, до этого пустые и расширенные, вдруг наполнились такой нежностью, таким щенячьим умилением, что это было в сто раз страшнее его безумной улыбки. Он протянул огромную, грубую ладонь и почти невесомо коснулся её волос, слипшихся от крови.

- Красивая... - прошептал он и вдруг издал низкий, утробный стон, который тут же перешёл в протяжный, скулящий вой. Он выл тихо, в нос, не открывая рта, и при этом гладил мёртвую Киру по голове, словно успокаивал заснувшего ребёнка. Вой оборвался так же внезапно, как и начался. Алёшенька выпрямился, деловито оглядел избу, перевёл взгляд на топор, лежащий в луже тёмной жидкости. Поднял его, аккуратно вытер лезвие о собственную телогрейку и повесил обратно на пояс.

Лицо его снова стало спокойным, почти умиротворённым. Только на виске остался красный след от собственной ладони, а в уголке рта подёргивалась жилка - мелко, часто, как у человека, который пытается сдержать смех, но не может.