Дмитрий Дашко – Бронепоезд на Порт-Артур (страница 29)

Отнюдь не мясник, тиран или самодур, какими часто выводили касту голубых мундиров советские литераторы и кинематографисты. Наоборот, образованный, интеллигентный, а главное – умный и опытный службист.

Кого попало в жандармы не берут, конкурс у них, как у нас на артистов.

Если тут, как и в моём мире, начнётся революция 1905 года, на голубые мундиры откроют настоящий сезон охоты, ряды профи изрядно поредеют.

Но этому должно повезти, он на фронте.

– Благодарю вас! От кофе, пожалуй, не откажусь, – отзываюсь я.

И в самом деле – когда ещё удастся попить кофейку в таком месте и обществе… Как бы потом вообще на тюремную баланду не перейти.

Тут пока штрафные роты и «вагнера» не планируются, так что и кровью не искупить… Впрочем, а что искупать-то?

Я гарантированно не при делах, если только… Если только не накосячил не вовремя очнувшийся настоящий Гордеев.

Провожу мысленный аудит своих поступков и воспоминаний за текущий день… Нет, убийство я б обязательно запомнил.

Да и не похож Гордеев на маньяка, в морду – всегда пожалуйста и с большим удовольствием!

– Тогда и мы с Николаем Красеновичем составим вам компанию, – улыбается жандарм. – Да-с, позвольте представиться – штабс-ротмистр Отдельного корпуса жандармов Сухоруков Модест Викторович. Знаю, что ваш брат – армеец, нас недолюбливает, но поверьте на слово: мы свой хлеб едим не зря!

Сухоруков берёт со стола колокольчик и несколько раз звонит.

На пороге возникают оба усача. Как в сказке – двое из ларца, одинаковых с лица…

– Голубчики, потрудитесь сбегать для нас в чайную за кофейком и каким-нибудь угощением к нему. Хозяин пусть запишет на мой счёт!

Жандармы козыряют и уходят.

– Пока мои архаровцы несут нам кофе, поговорим, Николай Михайлович? – испытующе смотрит на меня жандарм.

– Отчего ж не поговорить… Давайте. Разрешите – я задам вопрос?

Жандрам усмехается.

– Спрашивайте.

– Вы сказали: Соколово-Струнин убит. Как?

– А вы не знаете?

– Если бы знал – не спрашивал…

Модест Викторович вздыхает.

– Соколово-Струнина застрелили, причём из его же личного револьвера.

– «Шамело-Делвинь»? – припоминаю марку я.

– Видите – вы даже в курсе, какое у него было оружие! – усмехается жандарм. – Так и есть, револьвер «Шамело-Делвинь», модель 1874 года. Душегуб отобрал его у несчастного господина журналиста и выстрелил всего один раз… прямо в сердце. Так всё-таки это были вы, ротмистр?

Вряд ли жандарм играет со мной в «доброго полицейского», скорее всего, такой его стиль. Для битья морд используются другие люди.

Жаль, Николов всё больше молчит.

– Я?!

– Вы, Николай Михайлович. Вы – не просто боевой офицер, а дворянин, человек чести. Неужели станете врать и юлить? – давит на моё благородное происхождение жандарм.

Насчёт того, что врать не буду – тут уж никаких гарантий. Все врут, включая высшую аристократию. Но пока можно смело рубить правду-матку!

Брать на душу чужой грех… Увольте!

– Зачем мне убивать господина Соколово-Струнина? – искренне удивляюсь я. – Какой у меня мотив?

– Насколько мне известно, между вами было не всё гладко. Вы даже изволили ударить господина Соколово-Струнина. И я вас прекрасно понимаю: не самый достойный и благонравный был человек, упокой господь его душу… Но всё же – человек, подданный его величества…

Жандарм косится на большой парадный портрет Николая Второго, висящий на стене в толстой рамке.

– Не стану отрицать очевидного. Да, у нас с Яковом Семёновичем был конфликт. Каюсь, я повёл себя недостойно, о чём впоследствии пожалел и попросил у господина Соколово-Струнина прощения.

– Где и когда?

– Сегодня, в два часа после полудня в заведении графа Игнатьева. Нас там видели и могут подтвердить: мы разошлись мирно.

– Значит, на вокзале, – задумывается жандарм.

– Да. Я же говорю: у меня есть свидетели…

– Господин Соколово-Струнин был найден неподалёку от вокзала в сточной канаве. И это не было банальное ограбление: на теле нашли кошелёк, с пальца не сняли дорогое кольцо с перстнем… Нет, журналиста хотели убить и убили.

– А почему я? Неужели других врагов у Якова Семёновича не было? Я слышал, он многим успел оттоптать любимую мозоль…

– Врагов у него, конечно, хватало, – легко соглашается жандарм и внезапно переключается на другую тему: – Скажите, вы вышли из заведения графа Игнатьева вместе с Соколово-Струниным?

– Да. На пороге пожали друг другу руки и разошлись. Он отправился по каким-то своим делам, а я подозвал рикшу и отправился в госпиталь. Надо было успеть до семнадцати часов…

– Плохие новости, Николай Михайлович. Незадолго до смерти вас видели вместе с Соколово-Струниным неподалёку от места, где потом нашли его труп… – просыпается наконец Николов. – Хозяин лавки – китаец, пара рабочих… Они хорошо описали вас и вашу внешность.

– Они ошибаются! Я же сказал: как только мы вышли из столовой, я выкликнул рикшу и уехал. Думаю, для китайцев мы – на одно лицо. Они спутали меня с другим офицером…

Николов качает головой.

– Они вас опознают, Николай Михайлович. Никаких сомнений… Правда, почему-то говорят, что вы капитан, но им простительно не разбираться в наших званиях и погонах…

– И ещё, – добавляет сверху жандарм. – Стрелок оставил на револьвере отпечатки пальцев. Мы, конечно, не «шерлок-холмсы», но тоже умеем кое-что… Как думаете, Николай Михайлович, что будет если мы сравним отпечатки на пистолете с вашими?

Твою дивизию! Меня снова бросает в жар. Вот уж косяк так косяк!

– На револьвере могут остаться мои отпечатки, – с трудом выдавливаю я.

Модест Викторович довольно ухмыляется.

– Вот видите, я с самого начала знал: вы – человек чести. Не станете запираться…

– Простите, не договорил: на револьвере могут оказаться мои отпечатки, потому что я брал его в руки, когда мы с господином журналистом находились в столовой…

Жандарм недовольно морщится.

– Николай Михайлович…

– Это чистая правда. Опросите тех, кто был с нами в тот день в заведении графа Игнатьева. Они могли видеть… – горячо выпаливаю я, понимая, что мне не верят.

– Разумеется, мы так и поступим, – тоном судьи, вынесшего приговор, произносит жандарм. – Только не думаю, что это вам сильно поможет…

– Против вас все улики, – хмуро кивает Николов.

Кофе мы пьём практически в тишине.

Я анализирую, что это – подстава или трагическая случайность. Сухоруков явно растерял ко мне подобие уважения, Николов… Николов же пребывает в полном расстройстве.

В детстве я обожал читать всякие детективы, а теперь вот сам угодил в такой переплёт. И как выпутаться из передряги – ума не приложу.

Пока что всё против меня.

– Николай Михайлович, сделайте добровольное признание, – говорит жандарм. – Честное слово, вас это не красит… Думаю, военно-полевой суд может вас оправдать. Скажете, что находились в состоянии аффекта, что была задета ваша честь офицера-фронтовика! Произошла ссора, вы не сдержались, схватили револьвер, нажали на спуск и…

– Парафиновый тест, – перебиваю его я.